b000002161

волну. Им пока надо настраивать себя. А мне что? — приходилось быть в обнимку с горем. Как-никак тридцать шесть. Нет, не стар еще, брат же со смертью стал снова молодым. 0 6 этом шептались на лестничных клетках, шептались на улице сходящиеся на погре- бение люди. Это смерть в пятьдесят с гаком вернула брату моло- дость. Д аж е мне с моей устойчивой психикой потребовалась разрядка, а Савичев, который, не ведая, вынуждал меня смотреть туда, куда смотрел он, интересовал меня, вот я и завел уже изложенный разговор с его тетушкой. Офицеры, мявшиеся в прихожей и подле катафалка, были все слишком молоды, и, пока мы разговаривали, власть распорядителя похорон незаметно отошла к тому, кто никогда ею не обладал, — к Савичеву. Выбор, сделанный обстоятельствами, скажу прямо, был неудачным. Время вскоре понеслось, как пришпоренное, по- неслось оно потому, что заканчивался последний перед выносом час, а оркестр все еще не прибыл, Савичев же медлил, не торопился позвонить в часть, а ведь нам, как принято в районных городках, нужно было идти за катафалком пешком. — Савичев, — обратился я, — ты должен немедленно позво- нить. В два часа поминки в столовой, и, если оркестр опоздает, нам по твоей милости придется бежать за катафалком. — Ну и что, Фалеев? Ты же любишь разряжать эмоции эдак... ногами, — сухо ответил он и ушел, только не в дом, к телефону, а на улицу. Собравшийся народ занервничал. Я прохаживался между рядами раскиданного Савичевым елового лапника и мысленно поругивал распорядителя, пока не догадался, в чем дело, почему Савичев упрямился: оркестранты поехали по другому адресу, по которому, собственно, брат и жил до смерти в саду. Мне не хотелось говорить, что несколько лет назад брат оставил семью и ушел к другой женщине. Сейчас она стояла, облокотясь на катафалк и скорбно качая головой, а два взрослых крепких сына ее попере- менно обнимали мать то с одной, то с другой стороны. Они приехали недавно на новейшей «Ладе», и никто, кроме Савичева, не подходил к ним, а он, разговаривая, простаивал подле по несколько минут кряду, удалялся зачем-то в дом, к покойнику, к его первой семье. В черной рубашке, длиннорукий, сутуловатый, с темным лицом, он был похож на огромного сосредоточенного паука, ткущего самую важную нить, безусловно, сейчас она предназначалась для соеди- нения двух семей, которые должны в такой час забыть о враждеб- ности. Когда до назначенного часа оставалось почти ничего, народ, зная, что я тоже брат усопшего, начал поглядывать на меня тре- 135