b000002161

к матери, которой отняли обе груди — «и стала моя мама солда- том», — поехали девятого мая в Дарецкое. Влажна кладбищенская тропа после беглого солнечного дож- дя и неширока она: мать с Николаем Васильевичем — впереди, а Сарафанов с Людой и дядей Мишей — позади. Люда трещит по-весеннему, без умолку и — нашла место — искусно и тайно ка- сается Сарафанова бедром. Разговаривая с дядей Мишей, он воро- тит в сторону пылающее лицо. Стыд и восторг и еще больший по- зорный стыд — его состояние. Он стыдится из-за Людки, из-за желания обнять ее прямо тут, у последних бугорчатых подступов к могиле деда, и с готовностыо принимает ее телесные сигналы. А еще болыне стыдится за мать, понимает, что стыдиться ему за мать нельзя, и ничего не может поделать со своим горячечным состоя- нием. Дяд я Миша, вроде, никак не выражает своего недовольства поздним замужеством матери, но уже второй день между разгово- рами о погоде, международном положении, об умерших деде и ба- бушке витает оно — неядовитое, но стойкое недовольство, горькая усмешка над глупостью, совершенною снохой. Триста рублей, посы- лаемые ежемесячно на содержание племянника, дают себя знать: честный дядя Миша помимо воли осознает свое право порицать Лешину мать, жену брата, вся жизнь которой должна была протечь во вдовьем русле, в вечной памяти о муже. После операции прошло более двух лет, мать окрепла, но на кладбище ноги у нее заплетаются, а Николай Васильевич, ново- испеченный отчим Сарафанова, ступает, как по болотным кочкам, обнажая тонкие щиколотки. Тоже чувствует полковничий взгляд. У могилы деда из зеленого пара, окутавшего липу, с иетошным криком срывается рассерженный грач, и отчим вздрагивает, пере- дергивается всем телом. Д яд я Миша пристально, многозначительно глядит на племянника... Состояние Николая Васильевича Сарафанов понял по-настоя- щему позднее. Отчим цепенел от одной мысли о смерти, страх пред ней и бедное желание ее разрывали ему душу. За три года до росписи с матерью Сарафанова у него погибли близкие — сын, жена, и внук — вместе сгинули в реке внутри павшего с моста «Москвича». Отчим не пил и не курил, раньше он честно трудился в заводской бухгалтерии и после этой жуткой истории не предъявлял жизни, кажется, никаких претензий. Обыкновенный грипп владел им не хуже крупозного воспаления легких, а инфаркты били регулярно — раз в полтора года. В жизни Сарафанова отчим имел два значения: с жалким стеснением отбирал силы у матери и всегда запасался для него бутылкой. По первому намеку доставал откуда-то из уголка. О-о, этот вянущий на лету голубенький взгляд! Сарафанов жалел отчима, но, когда осуществилось мертвившее старика желание вы- скользнуть из жизни разом, не успев осознать конца — он умер 11