b000002161

мать, а кто все-таки умеет, вот как мы с тобой, так и должны думать одинаково. — Что? Думать одинаково? — Арефьев прыснул. — Экая несу- разица. Д а разве можно мыслить одинаково? — спросил он неведомо кого, во всяком случае не Романа, и, уже ожесточаясь и стараясь подавить свое ожесточение, и не поспевая за ним, высказал, как будто выдавил из себя горячее, что стиснуло грудь: — Есть люди мыслящие и немыслящие. Мыслить одинаково нельзя. Тот, кто мыслит, всегда делает это по-своему, иначе. А то, надо же, нашли позорное слово — инакомыслие. Роман хмыкнул. Арефьевская тирада застала его з а поглоще- нием вкуснейшего, прямо тающего во рту пирога. Не торопясь, доел пирог. — Ну, брат, жить тебе надо только за границей. Арефьев почувствовал рядом с собой какую-то тяжелую за- сасывающую пустоту, хотелось вскочить, отбросить ножички, сал- феточки, ой, да только салфеточки с ножичками и чудесный пиро- жок с рисом и яйцами были не чьи-нибудь — бабы Тонины, и не чья- то, ее рука провела по его плечу. Он посидел немного и вернулся к пирогу. Все замолчали. Зоя глянула на него неприступными глазами. Машка, та вообще смотрела с таким страхом, что сильнее самое себя, просто не могла оторваться и д аж е забыла о мести. Один Роман усердно ел, крупно откусывая от пирога. Бабы Тонино лицо потемнело, как липовый ствол за вечерним окном. Простились как ни в чем не бывало. Зо я суетилась, вылезала с каким-то умеренно-пошлым анекдотом и приглашала к себе в гости. З а калиткой, где темнота все выровняла, сгладила, Арефьев угодил во что-то мягкое, сыпучее. «Тьфу, ты — торф! — выругался он. — Зачем тут торф? Кому нужен? Кто велел? Несуразица какая- то. Застрельщик застоя, потом диссидент!.. Сапоги, товарищи, всмят- ку! — Он взглянул на желто полыхнувшие окошки. — Но времена, ах, какие времена! Разбираться еще и разбираться. Ну да моей жиз- ни, надеюсь, хватит!» — Сережа! — Баба Тоня, распахнув калитку, вытолкнула себя из все стирающих в порошок сумерек, и Арефьев подался навстречу. — Ангел мой! Нашел из-за кого печалиться. Мало ли что тебе еще наговорят, а ты к сердцу не бери. Я скажу, а ты уж далыпе думай, вот что скажу: хоть горшком назови, только в печь не станови, — шептала она, часто дыша, и словно вела по щеке мягким щекочащим перышком, и он засмеялся, замотал головой. — Мальчик, как есть мальчик! Ангел мой! 124