b000002161

ничего другого упрямцу не надо. Теперь шутили, что у Арефьева, мол, хоть все есть, а терять нечего. Девчонка, увесив всю чашку молочными бусами, помчалась с нею на кухню — мыть, лишь льняные косицы вильнули. — Ты говоришь — жить по-стариковски?.. — Баба Тоня стран- но, в кулачок, улыбнулась. — Я вот в душе все себя девочкой чувствую. Вот когда Арефьев понял, ради чего возник этот разговор. — Вы? — изумился он, потому что разгадка, если это была она, оказалась еще смелее, чем его предположения. — Вы?.. — повто- рил уверенней. — А то кто же? — встрепенулась баба Тоня, и свежее юное сияние внезапно оживило ее глаза. Арефьев был просто без души от этого сияния. — А ты?.. С тобой-то разве не бывает такого?.. — спрашивала она, глядя остывающими, снова старческими глазами, а ему все мерещился нежный лучистый свет... С радостным воплем: «Бабушка, ты — девочка, я все слыша- ла», — ворвалась Машка. — Ну и глупенькая. — Б аб а Тоня показала на внучку паль- цем. — Шуток еще не понимаешь. — И никакая не шутка — правда. Да? Ска-ажи! Баба Тоня отнекивалась, а Арефьев думал: какая уж тут шутка, все — чистая правда, бабка твоя тоже девочка, тоже сирота: вот еще видел сегодня, как дышала на весеннем крыльце, по-детски дышала, всем лицом. Кто же после всего она, как не девочка? Так и живет, да не одна она — многие в ее возрасте. Ощущают себя в душе теми же детьми, и никто не позаботится, никто по голове не погладит, а впереди ничего, и холодная голова уже упирается в небо. Не оттого ли и у этих недолог век? Арефьев поднялся: пора, и так засиделся... с девочками. Баба Тоня еще утихомиривала Машкин восторг и кивала ему: погоди, мол, чуток, сейчас; и он, чтобы не торопить их, потягивался, держась ладонями за затылок: «грустно, грустно...» И все-таки какая-то надежда, неясная, смутная и слегка отчаянная, как и подобает надежде, носилась в воздухе, опускалась в листья гортензии, расте- калась по солнечному стеклу и голой сиреневой веточкой писала некие знаки, которых живым не понять. Зато дядюшка из своего застекленного настенного саркофага, окруженный свитой родствен- ников с мелкими лицами и крохотными ручками, бросал в то же окошко всепонимаюіцие взоры, и ему, как никому, было видно, что окошки-то клонились долу, и весь старый домишко засыпает; э-эх! встряхнуть бы его плотницким гиканьем, дзиньканьем топора, осиным пением пилы! Но Арефьев, хотя и смотрел туда же, куда 112