b000002161

— Д а я не об отпетых питухах, они-то как раз и скрипят, я — о благообразных... Не заживаются, по-моему, потому, что заняты не тем: льготы выколачивают, простаивают в очередях, таскаются по всяким шаражкам, вроде жэков — никакого здоровья не хватит. А старику бы плюнуть на все да память поворошить, не завалялось ли где хорошее — лучше таблеток-то. — А худое и не думай вспоминать?.. — Баба Тоня ладонью на ладонь смела со стола хлебные крошки. — Вспоминай на здоровье. Было — так пора проходит иску- пать... Пусть их, кого когда-то не пожалел или не защитил, в живых нет, зато дети, внуки остались... — Д а мало ли ребятишек-то!.. — Верно, баба Тоня, — приходя в возбуждение, вскрикнул Арефьев. — Все просто. Надо погладить голову первому попавше- муся ребенку. Знаете, я до сих пор помню, как в пятидесятые годы старики мне голову гладили — просто так, за здорово живешь. На скамейку подсядут или в автобус войдут, бородатые, подслепо- ватые, и — руку тебе на голову. До сих пор моей голове тепло... — Арефьев даже засмеялся. — А ведь какую жизнь прожили!.. — Ой какую!.. — Разруха, расстрелы, война, опять... Вы ведь тоже танцевали полечку... в клубе?.. — А то как же? Мой ангел! — Вот видите, — чуть-чуть помолчав, продолжал Арефьев. — Может, мо-ожет, не лучшие старики оставались в живых. Сами это знали, потому и искали головенку — руку положить. А сейчас, смотрю, ни один старик не погладит чужого ребенка. — А я третьего дня как раз видела... Только старик-то вроде тебя, разве что с бородой. — Баба Тоня улыбнулась, завела за ухо темно-пепельную прядь. — Ф-фы! Половинка получается, — зафыркала внучка, крутя чашку с остатками молока: отопьет и чуть повернет, чтобы не при- гублять второй раз там, где повисла бело-золотистая молочная кап- ля. — Ф-фы, держите меня — старики гладят. Еще чего, вот с места прогнать — это они живо. Машка заболтала под столом ногами, еще слегка повернула чашку. Она — сирота. Мать, младшая дочь бабы Тони, умерла при родах, и девчонка горя не знает, растет разборчивая, брезгли- вая, потому что кругом в доме чистота, а будь погрязней, так и не привередничала бы, привыкла. Почему-то к грязи привыкают быст- рей, так что не брезгливым гордиться особенно нечем. — Арефьев приступил к чаепитию и сам не рад, что затеял разговор. Он и в школе, бывало, распускал при детях язык, потом случались неприят- ности, но урок не шел впрок, а, стало быть, до сих пор ходил в рядо- вых учителях. Келейно ему сочувствовали, пока не догадались, что 1