b000002145

платком, таким уместным над светлым взглядом северных женщин. Каждое мимолетное впечатление волновало Митю тогда и этим волнением, этим движением души прочно укреплялось в памяти! Он ходил по улицам, приглядываясь к лицам, одежде, походке людей, ло- вил их слова, обрывки фраз. Вот кто-то, укрытый воротником, шар- фом, шапкой, сказал на ходу друтому, мелко семенящему рядом с ним: «Ведь я какое сознание тебе даю? Умственное. Чтобы ты отца слушал. А ты все норовишь поперечь делать». Прошли еще двое, приплясывая в легких ботиночках, громко хохоча: «Ни одной пластинки не оста- лось: все фокстроты в деревне на картошку обменяли». Вспыхнула в тумане, как глаз циклопа, фара автомобиля, окруженная радужным ореолом, и тут же погасла; от локонов по плечам, от пуховой шапоч- ки набекрень наволокло тонким, неожиданным на морозе запахом гвоздики; с какой-то бесшабашной непоследовательностью вдруг вспомнилось, как мама сказала: «Когда кончится война, первым де- лом сдеру маскировку и вымою окна». И все это, каждая мелкая под- робность мгновенно отзывалась в Мите вспышкой острого ощуще- ния жизни, обтекающей его со всех сторон. Каждый день приносил с собой какую-нибудь памятную встречу. Запомнился ему ветхий старичок в переполненном вагоне рабочего поезда; помаргивая сле- зящимися глазами, он жаловался на свое деревенское одиночество, на пустой сенник, на худую крышу, на власть, забравшую всех сыно- вей в армию, и выходило, по его словам, так, что впереди у него одна отрада - погост. Сидел он щестым на лавочке, плотно стиснутый за- масленными плечами рабочих, в черной косовороточке, в нанковом полосатом пиджачке и, казалось, совсем не занимал места - такой сухонький и тихий. - Не ной, дед! Повернется и твоя жизнь на светлую сторону, - сип- лым басом сказала из угла мощная деваха, у которой на груди едва сходилась кофта, угрожающе натягивая петлями пуговицы. - Да я разве отрекаюсь от хорошей жизни! - встрепенулся старичок. - Как набились в вагон - стояли, теперь вот сели, а потом и лечь можно будет. Так оно и в жизни двигается. Вот только бы войну избыть. На всем лежала печать войны. Некогда такой яркий, шумный, ве- селый базар распух в огромную барахолку, где ни во что ставились