b000002145

За деревней тараш, При узко Колейной станции, в том извещаем О по Гребении Родителям и знакомым его. Василий Лаврентич, Как Вы желаете тело его взять на родину Сво- их Кладбищ, тогда представьте цинковый Гроб, или сами привезите, вещи его Находются при мне до особого распоряжения, я как был денщик Покойного Моего Командира. Он мне доверял все что есть, Царство ему Небесное. Человек был хороший. Жалко больно жалко мне его. Поплакал я об- ним как дитя, Еда четвертые сутки не идет, Плохая мне безне- го будет жизнь. Эх, Евгений Василич, как Вы сом- ной простились видно Знал что болие не увидишь. Мне в последнее время наказывал Покойный, как будто знал, Убьют на Пиши родите- лям и помни меня, Собери мои вещи от правь Народину. Навряд ли Нас отпустят с офицерскими вещами и так что Прошу Вас дайте телеграмму Командиру Полка насчет моей Просьбы я же желаю Повидаться с Вами и поделиться Горем. Денщиком я у него с самой москвы рядовой Аверьян Трофимович Галаев 2-й роты. Пишите ответ, я пишу второе Вам Письмо. Аверьян Галаев. Вот и кончилась история прапорщика Евгения Васильевича Ладыгина. Я читал его письма, вглядывался в лица «ребят» второй роты на пожелтевших фотографиях и думал - вот отошла тажизнь, пришла на смену ей иная, и в ней забыты многие люди, недостойные забвения. И если ко мне подкрадывалось сомнение, когда я писал эту ма- ленькую повесть, и я начинал спрашивать себя: «Да полно, нужна ли она, повесть давно отзвучавшей жизни?» - я опять перечитывал за- писки и письма Ладыгина, смотрел на фотографии, на рисунок аква- релью и думал: «Пусть не забудется каждый, кто любил родину, лю- бил свой народ и отдал за них жизнь с искренней верой в нужность своей скромной жертвы». В записках Ладыгина был мягкий, как тряпочка, полуистлевший листок, убористо исписанный химическим карандашом: О тебе я думаю, моя родина. Не царственный лавр, не пальма жгу- чей пустыни, не пламенные розы - мой родимый край: стыдливый