b000002144

- Ой, папочка, как тяжело на тебя навалили! - рыдает дочь покойного, обвисая на поддерживающих ее руках. И какой же равнодушной, величавой холодностью объят этот морозный день! Как невозмутима ясность его солнца, неба, снегов, хвойных далей. «Полноте, - как бы говорит он смятенным горем людям, - посмотрите кругом, все осталось, как было, и пребудет вечно». Не оборачиваясь, быстрой деловитой походкой уходят в село к автобусной остановке музыканты. Самое тяжелое по­ зади. Уже с гомоном, с толкотней все рассаживаются по стя­ нувшимся к кладбищу саням и рысцой, рысцой - шевелись, резва-а-ая! катят в деревню за поминальный стол. Народу невместимо много для тесной передней. Родствен­ ники, друзья, соседи, сослуживцы-водники... Сижу стиснутый с обеих сторон плечами и - хочешь не хочешь - слушаю се­ тования колхозного бригадира, который кричит мне в самое ухо: - Навозили мне вместо минеральных удобрений камней на ноле, так лежат кучей. Хоть камнедробильный завод ставь. Можно такое делать? Ичем больше он пьет, тем решительней наступает на меня: - Лен у нас спокон веку не родится, а нас каждый год зас­ тавляют его сеять. Можно такое делать? День быстро гаснет. Окно сначала розовеет, потом заво­ лакивается сиреневой мглой и вскоре становится иззелена- синим, почти черным. Поднимаются из-за стола водники. Мне по пути с ними. Рассаживаемся в санях на морозно пахнущем сене теснее друг к другу, ноги мои в городских ботиночках спасительно придавливает крутой бабий зад, и трогаем, скри­ пя гужами, повизгивая полозьями. Ветра опять нет к ночи. Опять в полях такая тишина, что каждый звук отчетлив, сух и чист, словно он тут же схватывается в звонкую льдинку. Но в санях, в сене, в овчине, в груде наших тел тепло и уютно. Иуже без леденящего отчаяния, спокойно и грустно думается о том, что где-то за изволоком березки-свечечки стоят над суглини­ стым бугром, что вечные звезды с одинаковым равнодушием смотрят на него и на наш угретый живым теплом возок, про­ бирающийся по снежному полю. 1966