b000002139

Хозяйками таких домов обычно бывают старушки, дав­ но уже пережившие свое время, добрые, чистоплотные и немного наивные. Именно такой была хозяйка и этого дома — Ирина Васильевна Ладыгина. Много зим подряд я приезжал к ней поскрипеть, как она говорила, по снежку валенками. (Удивительно вкусен был в этом тихом городе скрип снега под ногами, и я могу сравнить его только раз­ ве с треском раскусываемого антоновского яблока — бла­ гоуханной прелести осенних садов.) А как хорошо было, войдя в этот дом, ощутить его добротное изразцовое тепло, сесть в старое кресло, открыть книгу или просто сидеть и разматывать в уме клубок ассоциаций, вызванных каким- нибудь случайным предметом. Над письменным столом в простенке между двумя окнами висел, например, неболь­ шой рисунок акварелью. На рисунке был изображен серый зимний рассвет, стог сена, пожелтевшая к утру луна. Я думал о том, что к этому стогу подходили ночью лоси, погружали в него свои горбоносые морды, долго перетира­ ли зубами сено и шумно вздыхали при этом; что из леса, вертя башкой, таращила на них свои глазищи сова; что луна в то время сияла высоко и бело; и что художник видел все это, потому что иначе нельзя передать сиротли­ вую грусть зимнего рассвета над голым лесом, над рас­ трепанным ветрами стогом, над мглистыми снегами равнин. Этот художник нравился мне, и я старался гадать о нем, как орнитолог гадает по единственному перу о пти­ це. Я придумал ему биографию; он был в ней безвестным, нищим художником, благородным человеком, преисполнен­ ным любви к искусству и сделавшим несчастной свою семью. Мне даже захотелось написать эту биографию в ви­ де повести, что ли, но потом подумалось, что, может быть, удастся добыть какие-нибудь сведения из его подлинной биографии, и я спросил о рисунке Ирину Васильевну. — Это рисовал мой брат Женя. Он был старшим в на­ шей семье и очень добрый, справедливый, — сказала она со свойственной ей манерой высказываться очень непосле­ довательно. — Он всегда устраивал для нас, малышей, ка­ русель. И вообще очень любил детей. Ему было двадцать шесть лет, когда он погиб. Он носил бороду, чтобы скрыть природную худобу щек. 7 С. Никитин 97