b000002138

шую тяжелое одеяло, на сильную шею, на широкие строгие черные брови, на смуглый и упрямый рот и думал о том, что она давно уже не та козлоно­ гая, любопытная ко всему Марька, которой был нужен родительский укорот, а сама себе хозяйка и что совсем ей теперь ни к чему докучливые дедовы наставления. — Да так я,— виноватым голосом сказал он,— не спится чего-то... И опять ушел на печку. Иногда Колька Колгата заводил патефон, кото­ рый привез с собой. Перед каждой пластинкой он на весь дом орал: — Шульженко!.. — Бернес!.. — «Сильва»!.. — «На крылечке»!.. Колькины песни не нравились Никону, лишь «Каховку» он слушал с удовольствием и почему-то в том месте, где говорилось о стоящем на запас­ ном пути бронепоезде, ему становилось грустно. А потом Колька, видно, по нечаянности, поставил пластинку, которую раньше никогда не заводил, и вдруг тихий хор мужских голосов задумчиво, скорбно и сурово запел: Товарищ, болит у меня голова... Тревога промчалась над нами — От крови друзей почернела трава, Склони свое красное знамя. ' Перед глазами Никона, ослепив его, вдруг по­ лыхнуло, словно сгусток живого огня, красное, 79