b000002138

ослепительно начищенные баки, дворник сметал в пирамидки пестрые листья — и Сашка, пока шел через двор, успокоился: казалось, если уж чело­ век попал сюда, то ему ни в коем случае не дадут умереть. В палате мать была одна. — Что же это, Пелагеюшка? — с плаксивой укоризной спросила бабушка Лопата, словно мать сама была виновата в случившемся несчастье. —- Сашку! •— прохрипела она в ответ. Услышав из-под маски бинтов этот до неузна­ ваемости изменившийся, но все же материн голос, Сашка вздрогнул. Ему вдруг вспомнилось, как летом посреди села грохнулась оземь лошадь, на которой везли в клуб киноленту, и, судорожно вздрагивая, начала биться. Ее голова на длинной шее хлестала по земле, как свинчатки на конце кнута; надкушенный лилово-синий язык вывалился из оскаленного рта, но, видно, какая-то внутрен­ няя боль была еще сильней, и лошадь не чувство­ вала ничего, кроме нее. — Голову ей держите! Голову!.. Не подходи, убьет!.. Жеребенка прогоните!.. — кричали вокруг. Стройного, легкого молочничка, кружившего возле матки, загнали в телятник. Лошадь в последний раз вытянулась каждым мускулом и замерла... Это мгновенное, словно вспышка, воспомина­ ние как-то смяло Сашку. Он шагнул к матери и едва слышно повторил укоризненные слова бабуш­ ки Лопаты: —• Что же это, маманя? 21