b000002138

жено-то, спи!» А сама прижмусь к ней и плачу... Так и ушли в село. Аверкий опять ничего не понял. Что-то новое появилось не только в характере, но и во внеш­ нем облике жены. Он привык видеть ее всегда раз­ драженную от усталости, с жилистой шеей, с большим животом под ломким от печной грязи фартуком, со строгим и темным, как старая икона, лицом, а теперь перед ним была спокойная опрят­ ная женщина, которая и платок-то завязала не на подбородке, а, как молодая, на затылке, в обтя- жечку. — Изба-то ховсем твоя? Смотри, прочно ли дело? —допытывался он. — Мамашина воля. Она завещание оставила. — А ты в колхоз, значит, вошла... — А то нет! Бросить бы нам, Ильич, лесную берлогу-то. — Ну-ну! — хмурился Аверкий. — Не больно барышно в вашем колхозе-то. Ты покуда оставай­ ся, а я кордона не брошу. Лишний грош карман не тянет. И, только поверив, наконец, что изба действи­ тельно перешла к Настасье, он успокоился и по- своему объяснил перемену в жене: «Хо-зяй-ка!» На третий день он уговорил Настасью поехать с ним на кордон, чтобы подновить к зиме на сто­ рожке крышу. Стояло погожее утро бабьего лета. Ехали мимо изумрудных озимей, мимо буро-крас­ ной гречи, мимо жухлых картофельников, и На­ стасья вся отдалась печали, которой всегда полны 138