b000002138

— Авось теперь простят, — вздохнул Аверкий и широко перекрестился на шумевшие во тьме сосны. С тех пор он еще прочней затаился в своем лесном логове и почти не появлялся на людях, чтобы лишний раз не напоминать о себе. Его не тревожили. Теперь только одна постоянная забота не давала ему покоя: Настасья долго не рожала, а первенца, должно быть от тяжелой работы, ро­ дила мертвеньким. Аверкию хотелось наследника. Долго он сердился на жену и, видя, как лов­ ко она ворочает в печке ведерные чугуны, ко­ рил ее: — Здорова Федора, да дура. Простого бабье­ го дела исделать не можешь — ребенка родить... тьфу! Прошло два года, и как-то зимой, подпирая колом увязший в снегу возок дров, Настасья бро­ сила кол, прилегла на снег и тихо сказала сквозь зубы: — Худо мне, Ильич... Знать, опять не уберегли ребеночка... Аверкий дрожащими руками раскидал дрова, положил жену в сани и, не жалея лошадь, погнал в город. Там к исходу дня Настасья родила сла­ бую синенькую девочку. Аверкий вместо качки сделал для нее из ивовых прутьев корзину и, пока плел, все приговаривал: — Не потрафила, мать, не потрафила. Нам с тобой парнишку надо, работягу, наследника! Есть байка одна. Спросили, слышь, мужика, куда 127