b000002136

— Не плачьте,— повторил Алексей Иванович и, протянув наугад руку, погладил Любу по плечу. — Ох, горько мне! — вздохнула она. — Развели тут мокроту,— буркнул Васька из темноты. — Не сметь! — крикнул Алексей Иванович.— Ты у меня... Уходи прочь отсюда! Сейчас же! — Оставь ты его,— вмешался Вахрушев.— К чему зате- вать скандал? Чтобы высказать человеку горькую и суровую правду о нем, нужно мужество, которого у Вахрушева не было. Он выработал свой кодекс поведения, который гласил, что надо быть деликатным, то есть избегать бурных столкновений и не говорить людям обидных для них истин. Поэтому он, сдер- живая Алексея Ивановича, настойчиво повторял: — Да оставь ты его, оставь... Не станет он лучше от твоих внушений. — Что же — молчать? — не унимался Алексей Ива- нович.—Прочь! Говорю тебе, прочь сейчас же отсюда! — И то правда, уйду. Ну вас к черту! Все равно спать не дадите,— сказал Васька и, волоча за собой полушубок, вышел из землянки. Некоторое время все молчали, и было слышно, как с по- толка осыпался песок. — Ну зачем этот скандал? — снова сказал Вахрушев.— Какое тебе дело? — Ах, отстань, пожалуйста! — резко ответил Алексей Иванович,— Я знаю, что ты сам равнодушен ко всему, кроме своего брюха. На минуту Потапов вспомнил недавнее пожатие руки и свое чувство умиротворения, но оно уже покинуло его и осталось только в памяти. — Ты, милый мой, по ровной дорожке в жизни шагал,— с дразнящим презрением сказал он.— От няньки — в детский сад, из сада — в школу, из школы — в институт. И жил ты в Москве за батькйной спиной. Я вот в Москву-то пешком пришел по булыжной мостовой. А как учился! Днем — эле- менты высшей математики, а ночью — капусту грузишь и получаешь за это сырыми кочанами... Оттого ты и полага- ешь, что жизнь, как эскалатор: встал на ступеньку — и под- нимет до высот. Как бы не так!.. А,— махнул рукой Алек- сей Иванович,— да тебе никаких высот и не надо. Сытно, тепло, спокойно — вот и на высоте. Скажешь, не так? Вахрушев молчал. Все было именно так. Возвращаясь 92