b000002136

лось совсем о другом — о том, что в природе, порождая обманчиво близкие звуки, совершается своя жизнь, богатая и прекрасная, и ему неожиданно пришли на память стихи: Теперь, чай, и птица и всякая зверь У нас на земле веселится; Сквозь лист прошлогодний пробившись, теперь Синеет в лесу медунида! И невыразимое чувство умиротворения, любви и нежно- сти вдруг охватило его: ему захотелось быть добрым другом всех людей, ласкать их, жалеть и любить, любить, любить бесконечно, и, уверенный, что Вахрушев поймет его, он взял и молча стиснул его руку. — Постой! — сказал вдруг Васька.— Кажется, кричит кто-то... Охотники насторожились. До их слуха явственно донес- лись сначала удары весел о воду, скрип уключин, а потом долгий протяжный крик. — Оп! Оп! — коротко отозвался Алексей Иванович. — Плутает кто-то,— сказал Васька.— Ничего удивитель- ного. Я всю пойму вдоль и поперек знаю, а тоже вот один раз закрутился ночью: куда ни ткнусь — всюду кусты. Напу- гался. Небо чернущее, вода бурлит... Болыпая в тот год была зода... Привязал лодку к кусту, так и сидел до рассвета. Продрог — аж все тело свело! А другой раз нанесло в потем- ках на корягу. Ботничек легонький — кувырк, конечно. Ку- пался, ружье утопил... Потом, когда вода маленько сошла, достал. — Оп! Оц! — снова отозвался Алексей Иванович. Казалось, что весла скрипели и плескались очень близко, но на самом деле лодка была далеко, и еще долго над поймой носились многократно повторяемые эхом крики-—один про- тяжный, зовущий, и другой короткий, ответный: «Оп! Оп!» Наконец совсем рядом, из-за кустов, женский голос позвал: — Василь! — Никак моя баба! — удивленно сказал Васька, подни- маясь.—Любка! — крикнул он.—Ты, что ли? — Я... — Кой черт тебя носит! С лодки не ответили. Васька подошел к самой воде. Его острые глаза, очевидно, различили что-то в темноте, и он со спокойной насмешкой в голосе говорил: 89