b000002136

посыпает солью рваные куски хлеба, сует их куда-то в бо- роду, жует. И он казался мне каким-то очень своим, бесхит- ростным и добрым, а сам я почему-то чувствовал облег- чение... На этом кончается, так сказать, первая часть истории. Никогда не думал, что будет ее продолжение, но вот случи- лось же! Приехав в отпуск, я узнал, что Тася уже два месяца живет в городе. Признаться, я испытал при этом известии только любопытство. Я люблю встретить человека, которого знал когда-то, говорить с ним и замечать перемены, проис- шедшие в нем. Тасю я не застал дома. Не постаревший, а только как будто болыне засохший и ставший крепче, Петр Федорович сразу узнал меня, усадил за стол, стал потчевать водкой и мочеными яблоками, приговаривая: «Мы, товарищ инженер, люди простые и живем по-про- стому». В доме ничего не изменилось. В кухне валялись «концы», от которых пахло тряпьем и машинным маслом, на окнах стояли герани, скрипела половица, скрипевшая и пять лет назад, и семь... И даже Тасин сын — сонный пухленький мальчик, которого с гордостью показывала мне Евдокия Ти- мофеевна, подкидывая его на руке и приговаривая: «Вот мы какие!» — не казался мне новым. Даже не верилось, что он Тасин; просто кто-то из соседей ушел в магазин и попросил приглядеть за малышом. Подумалось на минуту, что ничего не было, что только вчера мы расстались с Тасей, и, улыб- нувшись, я сказал: «А у вас все по-старому...» Сказал как будто одобряюще и даже улыбкой постарался выразить это одобрение, но тотчас же с неприятным чувст- вом стыда за свою неискренность подумал, что жить и не меняться, в сущности, очень скучно и глупо. Вскоре пришла Тася. Она очень пополнела, была красиво одета и вся как-то блестела — блестели глаза, зубы, серьги, волосы. Наблюдая за ней в этот день и потом, я заметил, что у нее появилась округлая медлительность в движениях и привычка удобно усаживаться с ногами на диван или в кресло; говорила она плавно, грудным теплым голосом, ка- кой бывает, если заметили, только у зрелых женщин, счаст- ливых прочным, долголетним счастьем. И держалась она не застенчиво и в уголке, как прежде, а свободно и даже вызы- вающе; отца звала, папашкой, а мать — мамаем. Очевидно, 6 С. Никитин 81