b000002136

цами были завалены сени, чуланы, кухня, и пахло от них тряпьем и машинным маслом. Петр Федорович был крепкий, сухой мужчина с сизыми прожилками на скулах и на носу, с рыжеватыми усиками, короткими и, вероятно, очень жесткими. Мне он частенько говаривал: «Мы, товарищ студент, люди простые и живем по-про- стому». А сквозь его цепкие, острые глаза так и глядел хитрый кулачок. И когда он ходил по двору или скалывал у дома лед — точно от угла до угла, чтобы не задеть сторону соседа, то во всех его жестах, взгляде, осанке выражалось приятное его сердцу сознание: «Это мое». Любил он поговорить со мной о коммунизме. И говорил всегда как бы с потребительской точки.зрения. «Вот ты — человек ученый. Растолкуй мне, пожалуйста, как все будет доставаться людям по потребности? — вопро- шал он с недоверчивой усмешкой в глазах.— Они же тогда всё растащат. Я вот, например, дворец захочу, а другой еще чего-нибудь похлеще. Как же?» Разъяснять мне не хотелось, я вяло говорил что-то о вы- соком уровне сознания, усмешка в его глазах становилась еще более недоверчивой, а мне начинало казаться, что ему хотелось бы попасть в коммунизм именно с его теперешним сознанием — уж он бы тогда не растерялся! Евдокия Тимофеевна выглядела довольно старой, дочь у нее родилась поздно, и рядом с Тасей она болыне походила на бабушку, чем на мать. В сущности, это была простодушная и добрая женщина, но такая примитивная, что любой раз- говор' непременно сводила к одной и той же теме: «Раньше-то как! Фунт мяса — пятачок, фунт сахару — три копейки, французская булка — копейка». «Вы лучше расскажите, как раныне жили»,— попросишь ее, бывало. И опять: «А как жили! Фунт мяса-то стоил пятачок...» «Ну, как, например, развлекались?» «А как развлекаться... Дадут тебе пятиалтынный, а рань- ше-то — фунт орехов...» И так далее. Большего мне отнее неудавалось добиться... Я тогда уже считался у них, как бы сказать, женихом. Однажды Евдокия Тимофеевна- встретила мою мать на рынке, зазвала к себе и показала все Тасины платья, сорочки, 78