b000002136

— Ступай прямо. Она доведет, дорога-то! Матвей, вытягивая перед собой руки, высоко поднимая колени и шлепая по дороге всей ступней, двинулся к де- ревне. По холодку, по особенной тишине, нарушаемой лишь невнятными шорохами леса, он чувствовал, что наступает ночь. И хотя в его положении это быЛо совершенно безраз- лично, он испугался, представив, как плотная темень авгу- стовской ночи обступает его со всех сторон. Руки внезапно встретили шершавый ствол сосны. Где-то в лесной чаще ухнул и захохотал филин. — Господи, господи!..— сказал Матвей, подняв лицо к небу. Обняв ствол сосны, он съехал по нему на землю, ткнулся в холодный, росистый мох и заплакал. Утром его нашли и проводили в Мишино соседние исто- минские мужики. С той ночи Матвей впал в какое-то оцепенение. Он жил теперь в избе умершего тестя; поутру уходил на зады, к сараям, садился там, на солнцепеке, млел от жары и думал. К вечеру, когда отчетливее и острее становились все запахи, его охватывало беспокойство. Он брал рожок и начи- нал играть — уныло, тягуче. Мария подходила к нему и в сердцах кричала: — Да будет тебе! Вон аж Шельма воет от твоих погудок. И действительно, старая, облезлая собака Шельма, заслы- шав унылую песню рожка, начинала тихонько скулить и жалась в сенях к двери, просясь в избу. Когда стало холодно, Матвей перестал ходить на зады, и никто уже не слышал его рожка. Весной вдруг рожок ожил и неожиданно запел веселую, озорную песню. Случилось это так. В мае Мария родила сына. Ослабевшая после трудных родов, она сидела в тени кустов бузины и держала ребенка у груди, покачиваясь из стороны в сторону и напевая впол- голоса бессмысленную колыбельную песню. Пришел состарившийся Фоня, разбогатевший за послед- нее время. Он принес во спасение своей души подарки ново- рожденному и спросил, как звать ребенка. — Ильей,— ответила Мария. — Гм...— сказал Фоня.— Пророческое имя. Из негнущихся узловатых пальцев он состроил «рога», боднул ком пеленок и задумчиво произнес: 4а