b000002136

вал близкую сердцу, удалую разбойную быль, и не было в ней ни слова печали и уныния... — Всяко, всяко играли,— сказал Матвей, кончив песню.— Нами свету-то повидано — ох, много... Тех уж и нет давно, я один остался... Слова его перешли в невнятное бормотанье; он опустил голову и, казалось, опять погрузился в свою печаль, забыв обо мне, но через минуту очнулся: — На рожки у нас шло дерево разное — и береза и липа, а покойный Кондратьев, Николай Василич, умел работать их из можжевела... Дерево это прочное, тугое — звук в нем не вязнет, исходит чистым, неизмятым... Сам-то Николай Василич, ох, как ловко играл! Другой покраснеет, надуется, а этот свободно, легко выводит, точно своим голосом поет. Да и голос у него редкостный... Теперь везде — гармонь, а раныне-то и на свадьбах, и на гулянках, и на похоронах — все мы... Да. Умелыми-то рожечниками одна деревня перед другой хвасталась. Не всякий тебе сыграет. Тут, кроме уме- ния, полагается силу в груди иметь, а на губе нужно мужур набить, мозоль эдакую, а то губа к рожку прикипает — с кровью рвешь... Про старину-то вы разве знаете!.. Под но- сом у вас взошло, а в голове-то и не посеяно... Вот я рас- скажу тебе, расскажу... Я долго еще слышал это невнятное бормотанье, но посте- пенно речь его прояснилась, и он заговорил словами вес- кими, запоминающимися, точно брал каждое из них в ще- поть и споро вкладывал его слушателю в ухо. Чувствуя себя бессильным передать живой колорит этой речи, через которую впервые столь осязательно удалось мне прикоснуться к прощлому, я расскажу о нем так, как оно представлялось мне в рассказе Матвея. 2 В прежние времена по берегам Клязьмы шумели вековые дубовые рощи, сосновые боры. Но крестьяне и пришлые ба- рышники валили лес без разбору, оттеснили его от деревень, и легла тут пашня, в клочья изодранная чересполосицей, истощенная и высосанная трехполкой. От тех далеких времен осталось лишь несколько коря- вых сосен, которьіе не шумели под ветром, а как-то особенно звенели, словно между ними были натянуты невидимые струны. 41