b000002136

— А, проснулся, охотничек! — крикнул он, сверкая по- верх очков задорньім взглядом.— На зайцев твоих нет на- дежи, будем в хлевушке искать хлебушек. Зайцев нонче лисы подавили. Такая пропасть лис развелась — страшное дело. Должно, их война из смоленских лесов сюда подгру- дила. Мне бы стрихнинчиком разжиться, я бы их вязан- ками добывал. Такие есть огневки — бежит, ну прямо как пожар по полю стелется. И опять неярко цвел холодный день с прозрачными да- лями, с чистым сиянием голубого небесного купола, с ост- рым блеском еоломенных ометов в полях. Даже неопытному глазу было видно, как редки эти ометы, и Василий Василье- вич, выйдя проводить Митю и Азу за гумно, сказал, всмат- риваяеь в пустынную ширь полей: — Остудили мы землю, изодрали, искалечили. Не удо- брена, не ухожена. За три года, что воюем, сюда и птичка с... не летала. Было это сказано с такой горькой жалостью к земле, ка- кая может быть только у человека, живущего землею, и крепкое словцо в выражении этого чувстза было так есте- етвенно, что совсем не резануло слух. С гумна было видно далеко окрест. Сквозь толчею золо- тистой изморози в воздухе на горизонте проступали высо- кие песчаные обрывы берегов Оки, до которой отсюда было километров тридцать. Постояли, помолчали, вдыхая полной грудью колючую предзимнюю свежесть, и разошлись. Ва- силий Васильевич оглядывался, махал рукавицей, потом крикнул что-то, прежде чем свернуть за сараи, но слов его уже кельзя было разобрать. — Живи, Василич! — ответил ему Митя. XXIV В цепи воспоминаний тот день как бы стоял на грани бы- лого и настоящего. За ним начиналась череда дней и собы- тий, приведших Митю на ту опушку соснового бора, где, за- чарованный минутой тишины, лежал он в окопчике, глядя на скупую россыпь звезд июльской ночи. Когда его уже призвали в армию, остригли наголо и он, дожидаясь отправки на фронт, все еще продолжал ходить в школу, чтобы продлить ставшую вдруг такой привычно- близкой школьную жизнь, в класс однажды вошел Фюзис, 462