b000002136

— Играете, значит, и веселую?— опять спросил я. — А это как душа скажет,— усмехнулся он.— Я против духли не играю. — Жалуются люди, что от ваших песен тоскливо им,— сказал я. — Кто это? — А вот хотя бы Тряпкин. И я рассказал ему о том, какое впечатление производит его игра на запойного Федора Тряпкина. Я думал, это заста- вит его задуматься, может быть, даже обидит, но он только тихо засмеялся, говоря: — Вольно ему напиваться, а только я не нанятьш его веселить. Федькиным словам, если хочешь знать, грош цена. В колхозе хлеб еще не весь обмолочен, а он, чай, с тобой на охоту шляется. Эта мерка в оценке человека была неожиданной для меня. «Что это — наносное, чужое, случайное, как слово «пережиток» в речи Федора, или продуманное, искреннее и свое?»—подумал я, а он в это время неторопливо продол- жал: — Душа, говорю. Против нее не сыграешь. Нет такого человека, чтобы всю жизнь был веселый, а уж я и подавно. Сидишь, сидишь в темке, да и обнимет тоска. Кабы не ви- дать мне свету, может быть, легче жилось. А то-помню ведь! У меня это тоже вроде запоя. Налетит вот эдак на душу, она и стонет, жалуется. Говорят: береги пуще глаза, оно и верно. Хуже нет слепоты! — А отчего слепота? — поинтересовался я. — Трахома,— коротко ответил он. Я нарочно стал раскуривать папиросу, чтобы лучше раз- глядеть Матвея. Оранжевый свет спички, отражаясь в не- подвижных, стеклянных глазах слепого, ненадолго выхватил из темноты его лицо, в крупных чертах которого залегли глубокие тени, но я все же успел рассмотреть его. Это было корявое от старости лицо, вырубленное грубо и небрежно, как заготовка, с выражением настороженности и какого-то напряженного выжидания. — Вот ты пришел,— продолжал Матвей,—- вижу, человек интересуется, мне как-то сразу полегчало. Душа отогрелась. Теперь и веселую сыграю. Он поднял с колен рожок. Я со страхом ждал, что и в ве- селой песне у него прорвется тот же мотив тоскливой жа- лобы, но— нет! Он играл долго, упоенно, словно рассказьі- 40