b000002136

о древних городах, в которых он побывал, об окрестных озе- рах и реках, об охоте и рыбалках. Обычно, вернувшись с за- вода, где теперь работали по двенадцать часов, она садилась на широкий, под ярким ковром, диван, подбирала под себя ноги и, придерживая у горла расходившийся ворот скольз- кого шелкового халата, приопустив свои длинные ресницы, от которых на полщеки падала тень, говорила: — Ну, ты рассказывай что-нибудь. Только самое простое, что было на самом деле. Про плотников... Про собак... И сидела не шевелясь, лишь по временам молниеносно взмахивала на него своими ресницами, но тут же опять при- крывала глаза, о чем-то думая так сосредоточенно, что две побелевшие от напряжения складки сбегались между ее бро- вями. XXI Выписавшись из госпиталя, к Мите пришел Куликов,— постучался нежданно-негаданно в дверь, зашумел, затискал его в борцовских объятиях, вывалил на стол из мешка сухой паек: галеты, консервы, сыр, сахар, копченых лещей, фляж- ку со спиртом. — В школу я, конечно, не иду,— сияюще глядя на Ку- ликова, сказал Митя. Куликов заговорщицки подмигнул: — Отпускаются грехи рабу божьему Димитрию. Они сели за стол, открыли банку с тушенкой, разодрали по жирному янтарному лещу. Чокаясь, Куликов высоко под- нял стопку с помутневшим от воды дрянным спиртом и серьезно, торжественно сказал: — Я пью, Митя, за нашу дружбу. Искренне говорю, я по- любил тебя. Есть в тебе что-то такое, что заставляет меня не чувствовать разницу в нашем возрасте. Не знаю пока — что. Буду дорожить этой дружбой как чем-то возвышенным и чистым, без чего жизнь тускнеет и пресмыкается. Митя не любил ни торжественных, ни сентиментальных слов, но в словах Куликова была искренность, и прямота, и то же самое чувство, что переживал сейчас и сам Митя, и он смущенно и счастливо смотрел в его глаза, спокойные, муж- ские, исполненные воли и честности глаза в редкой щеточке рыжеватых ресниц, в лучах тонких морщинок. Потом Куликов, расхаживая по тесной комнате, внима- тельно разглядывал каждую вещь в ней — чучела птиц, 452