b000002136

— Пойдем ближе, послушаем,— сказал я Федору. — Ну его! Не слушал бы,— энергично отмахнулся Федор. Некоторое время он шагал молча, хмуря пучковатые брови, потом убежденно, строго и серьезно добавил: — Ты иди, если хошь, а мне — нельзя. У меня того... пе- режиток, запой то есть,— понял? И от Матвеевых погудок я враз напьюсь. Так что не неволь, иди сам. Задами, меж амбаров и сараев, я пошел на звук рожка. Было уже совсем темно, и я едва разглядел за садовым плет- нем, обросшим полынью, татарником и чертополохом, Мат- вея, сидевшего на лавочке спиной к врытому в землю столу. Рожок надрывался, плакал, повторяя все ту же жалобу, все тот же вопрос или упрек кому-то: Доля, моя доля, где ж ты? Быть может, эта тоскливая песня была в слишком резком контрасте с умиротворением и тихой грустью, навеянными осенней охотой, но только мне показалось, что ее поет убо- гмй духом, озлобленный человек, не сумевший превозмочь свое, пусть огромное, горе, понять доступную всем радость бытия и теперь в эгоистическом порыве мстящий людям, не зная сам за что. Я отступил от плетня, чтобы уйти, но слепой, вдруг обо- рвав игру, спросил спокойно и внятно: — Кто тут? — Охотник из города,— ответил я. — Ночлега ищешь, что ли? — Нет, я у Тряпкина ночую. — У которого Тряпкина, у Федора? — Да. — А тут пошто ходишь? Я не ответил, он тоже молчал. Было слышно, как, шурша и постукивая о сучья, падали с яблонь сухие лйстья. Матвей, одетый в белое, виделся мне бесформенно- мутной тенью. Меня поразил его голос, спокойный, добро- желательный. Ни тоски, звучавшей в песне рожка, ни озлоб- ленности, о которой я только что мельком подумал, не по- слышалось мне в нем. Молчание прервал Матвей. — Иди сюда, я тебе веселую сыграю,— сказал он. — А вы и веселую играете? — спросил я. Теперь не ответил он. Я перелез через шаткий плетень и сел на лавочку рядом с ним. 39