b000002136

ной, гладко обкатанной на многих и разных слушателях речи. — Илья Муромец, сказано, сиднем сидел тридцать лет и три года. Вот и я до зрелых лет, почитай, не видел свету, окромя как в окошке. В армию меня не взяли по причине плоской стопы, потом привязала к себе бабья юбка, и заме- чаю я однова дня, что жить мне становится скушно и пресно. Разверну иногда газетку, вижу —Урал, Амур, море Каспий. Там-сям народ колготится, рушит-строит, я же на жену, хоть в раму ее вставляй, гляжу с утра до ночи. Баста, думаю. И уехал. Он был на многих болыних стройках страны, отовсюду унося в памяти не трудности, невзгоды и лишения, а в пер- вую очередь красоту и своеобразие тех мест, примеры люд- ской доброты, бескорыстия и отваги, о которых рассказывал просто, без тени удивления и желания поразить, как о чем-то органически неотъемлемом от жизни. — Эта работа сейчас мне заместо отдыха, почищу пе- рышки и опять улечу,— говорил он.— Век бы не закрыва- лись мои глазоньки на такую жизнь. ѵш В те дни мальчишеской вольницы школа была для Мити всего лишь серым каменным зданием с болыними окнами, в которых он видел склоненные над партами ребячьи го- ловы. Никто не постарался внушить ему о школе более того, что там его научат читать, писать, считать и что — боже сохрани от злого провидения! —нужно слушаться учителя. Фотокарточка тех лет сохранила облик миловидного мальчика с прямой.челкой, приоткрытым ртом и вишне- подобными глазами, полными наивного изумления перед шаманством фотографа. Таким Митя переступил порог школы. Выросший почти без сверстников, в одинокой сво- боде дикого двора, прививался он к школе трудно, не пони- мая на первых порах даже смысл тех стараний, которых от него требовали и учительница и мама. С недоумением вер- тел он в руках табель успеваемости за первую четверть года, с недоумением выслушал дома нагоняй за то, что в табеле по всем предметам, включая поведение, были «уды» — что это за бумажка? Чем «уд» хуже других отме- ток? 426