b000002136

страницах. Бабушка читала как будто бы монотонно, но ровный, без повышений и понижений голос ее, правильная русская речь, выговор на какой-то изумительно точной гра- нііце между владимирским «о» и московским «а» создавали особую прелесть ее чтений. Обычно они происходили по вечерам у горящей печки. В доме было несколько печей, и топили их одну за другой, чтобы коротать весь долгий зимний вечер у огня.. Митя при- носил уже раскрытый том, бабушка надевала очки в т о - ненькой серебряной оправе и, по временам задремывая, тихо вязала словцо к словцу в длинную нить рассказа, Пред ними лес: недвижны сосны В своей нахмуренной красе; Отягчены их ветви все Клоками снега; сквозь вершины Осин, берез и лип нагих Сияет луч светил ночных; Дороги нет, кусты, стремнины Метелью все занесены. Глубоко в снег погружены. В печи с тихим звоном осыпалась груда березовых уг- лей. Морозное окно вспыхивало голубыми искрами, и, когда Митю относили в постель, какие сны витали над ним, за- ставляя то счастливо улыбаться, то безудержно и горько рыдать? Всемогущим чародеем этих снов был Гоголь. «Подымите мне веки: не вижу! — сказал подземным го- лосом Вий.— И все сонмище чудовищ кинулось поднимать ему веки». Явь и небыль перемешались в податливом Митином воображении — блеск луны над заснеженными крышами с «Ночью перед рождеством», прозрачные весенние^сумерки с «Майской ночью», летний базар с «Сорочинской ярмар кой», папоротниковые з.аросли в лесу с «Иваном Купалои». И через много книг прошло впоследствии его детсгво, энал он, конечно, и Робинзона, и Гулливера, и Гаргантюа, и Мюнхгаузена, и каждый очаровывал его своеи осооои доо- лестью и славой, но никто из них не жил с ним в какои т почти осязаемой близости, как гоголевские к<язаки, дивчинь и парубки. Когда же спустя несколько лет счастливое про- видение занесло в его городок оперную тр>піі> и 'он увидел на утренних спектаклях «Майской ночи» и «Черевичек» Внакомые образы, воплощенные в живых людеи, в музыку, 423