b000002136

— Я-то? Дальний. Это тебе знать не обязательно. — Ишь заноза! Ну хоть, как звать, скажи, а то идешь, и неизвестно, кто ты. — Зовут нас, дядя, зовулькой, а величают свистулькой. — Смотрю, строптив ты, паря. — Это верно, я гордый. И оба умолкают. Снова лишь скрип телеги да непрерыв- ное, наполняющее весь ночной воздух свиристение кузне- чиков. Деревеньку — в один ряд домов, с часовней и кирпич- ными кладовыми — с трех сторон окружали ржи и выпасы, а с четвертой —подпирал редкий, но могучий, сухой и сол- нечный бор. Тихой музыкой слышался в ветреную погоду его шум; что-то непривычно возвышающее цыплячью Ми- тину душонку было в прямизне высоченных сосен, в веко- вой невозмутимости тишины и покоя бора. Он никогда не кричал, не бегал там, стараясь держаться поближе к маме, и она спрашивала: — Боишься? — Н-нет,— смущенно отвечал он, не понимая, что такое творится с ним. Он любил бывать в бору только с мамой, чувствуя ка- кое-то счастливое единение с ней, точно весь вливался в ее душистую теплую грудь. Никогда не забудет он, как схватила она его, когда он упал с воза сена, и отчаянно плакала, ощупывая его голову, руки, ноги, и он тоже плакал —не от боли и страха, а' от жалости к ней, такой неутешно несчастной в эту минуту. Но если в бору Митя бывал только с мамой, то сама де- ревня и вся ее округа были открыты ему деревенскими мальчишками. Из них он помнил приземистого, кривоно- гого Толянку, ловкого во всех играх и удачливого во всех мальчишеских промыслах. Помнил босоногую, рваную, не- мытую ораву ребят вдовы Натальи, но все они слились у него в одно курносое сопливое лицо, и только Игнаша — тоненький большеголовьш мальчик, спокойный, добрый и справедливый,— выделялся как-то особо. Вот, пожалуй, и все. Вставал Митя вместе с пастухом. Этот маленький коря- вый мужичок в лаптях и в каких-то словно нарочно рва- ных и трепаных лохмотьях удивительно хорошо играл на рожке. И навсегда в Митином представлении туманный де- ревенский рассвет соединился с этой чистой песней рожка, 420