b000002136

то особенно подчеркнуть свою близость к дяде и ко всему дядиному. — Лай! — негромко, но строго зовет он и берет за ошей- ник Лая, который весь мелко дрожит от возбуждения. Дядя и сторож исчезают в тумане; отчетливо слышны на воде их голоса, гремит лодочная цепь, стучат уключины. Наконец все готово. Митя садится на корму, привычно прыгает в лодку Лай, и дядя начинает легко, без тблчков, отгребать от берега. — Напрасное дело,— еще раз со вздохом напутствует их сторож. На воде тихо. Но если прислушаться повнимательнее, тишина полна мелких шорохов, бормотания, бульканья, всплесков —невнятных звуков реки, звуков ее жизни и ее движения. Куда и долго ли плыть в этом розовом от восхо- дящего солнца тумане? Но дядя уверенно направляет лодку по реке, по старицам и протокам, пока из тумана вдруг не выступают очертания изб, плетней и сараев. Это деревня, где живет тот самый Василий Васильевич, который похож на Николу-угодника. Должно быть, какое счастье — жить здесь, в этой заречной деревне! Пока дядя привязывает лодку к врытому в берег бревну, Митя вслушивается в да- лекое мычание коров, в щелканье пастушьего кнута и вооб- ражает себя взрослым, живущим в такой же точно деревне. Лодка, ружье, собака — больше ничего не нужно ему в жизни; он встает каждый день на рассвете, кладет в сумку хлеб, лук, соль и, свистнув собаку, уходит в болота и поймы бить дичь... А туман между тем поднимается выше. Сквозь него не- ясно видно болыное желтое солнце; блестят мокрые крыши в деревне, и весь изволок, сбегающий к ней от горизонта, словно золотом, залит поспевшей рожью. — Слышишь? Это коростель,— говорит дядя. — Коростель? — трепетно повторяет Митя, прислуши- ваясь к сухому скрипу в прибрежных кустах. И, как на своих богов, с благоговейным восторгом смот- рит на дядю, на Лая, на ружье... IV Может быть, это особенность возраста или особенносгь его, Митиного, восприятия мира, но только, оглядываясь на свое раннее детство, он не видел там ни зим, ни осени, нч '2 7 Никитин