b000002136

лась в руке скованность, робость. Наоборот, старый худож- ник твердо клал широкие сочные мазки, ничего не вырисо- вывая, а как будто свободно и непринужденно кидая на по- лотно куски живой природы. — Не хотите ли ухи? — сказал я по возможности друже- любнее. Молодой художник нетерпеливо дернул плечом, словно говоря: «Вот еще! Ходят тут всякие досужие рыболовы и мешают работать!» — Ухи? —переспросил старый, продолжая изучать пей- заж перед собой. — Ухи,— подтвердил я не без иронии. — Как ты думаешь, Александр? спросил старый худож- ник. — Я не пойду. — А я... я, пожаЗіуй, пойду,— с паузой, но твердо сказал старый художник, бросая кисть в этюдник. Впрочем, и молодой скоро пришел к костру, но к ухе не притронулся, решив, очевидно, до конца быть принципиаль- ным. Шумя кустами, мимо нас прошли деревенские девушки с корзинками, полными рябины. Одна из девушек отстала от подруг, внимательно оглядела нас и строго спросила: — Ты сейчас пойдешь, папа, или обождешь? Рыболов в плащ-палатке махнул ей рукой. — Иди, Настя, я посижу вот с людьми, потом еще к Оле зайду. А ты была? — Только сейчас. Я заметил, с каким откровенным любопытством смотрел на девушку старый художник. Она была высокая и смуглая. В черных, гладко зачесанных волосах ее горела приколотая гроздь рябины; синие немигающие глаза оглядывали нас хо- лодно и бесстрастно. Вся она была как бы олицетворением молодой осени и, наверно, поэтому привлекла к себе внима- ние старого художника. — Это ваша дочь? — спросил он рыболова, когда девушка ушла. — Моя,— тихо ответил рыболов. — Вы в какой деревне живете? — В Выборках. Я фельдшер, там в больнице работаю. Он помолчал, моргая красными веками без ресниц, по- том вдруг так же тихо и просто рассказал нам: — У меня еще была одна дочь —Оля. Но когда в сорок 36