b000002136

— А чтѳ, станцию-то давно сломали? — спросил я. Он переложил удилище из руки в руку и повернулся ко мне. — Давно. Уж и забыли. — Чем же она вам мешала? — Морока с ней,— усмехнулся он.— Болыне чинили, чем пользовались. А свет на одну избу-читальню давала. — Ну, а теперь как же? — Теперь у нас будка. — Чего? — не понял я. — Будка,— нетерпеливо ответил он, опять выхватывая из-под ряски толстоспинную плотву, и в то же время указы- вал мне свободной рукой в сторону села, куда, по-видимому, к трансформаторной будке, перевернутыми ижицами сбега- лись длинноногие деревянные столбы с подпорками. Мне все стало ясным. Стареем и разрушаемся мы, а жизнь, разрушая старое, набирает свежие силы и молодеет. Сожалеть ли и грустить по этому поводу? Конечно же, нет. Но когда я шел по сумеречным долам и уже совсем темным гривам обратно к берегу Клязьмы, именно с чувством грусти и сознанием невозвратимости вспоминался мне тот счастли- вый мой день, ярко и празднично закатившийся в прошлое. Ведь не всегда доводы разума властны над нашими чувст- вами. ВКУС ЖЕЛТОЙ ВОДЫ До сих пор сохранилась у меня потертая на сгибах мяг- кая, как тряпочка, карта. Она была новой, когда те трое мальчишек принесли свою кровавую клятву. Диковатой пре- лестью нехоженых мест веяло на них от зеленого пятна на карте по левобережью Клязьмы. Бескрайний, уходящий за обрез карты разлив лесов с голубыми кляксами озер, с синей жилкой реки Лух, с одинокой ниточкой проселка, на кото- рой редко-редко где был подвешен кружочек населенного пункта, дохнул на них своим смолистым запахом. «Лухское полесье», «Карстовые озера», «Нерльско-Клязьминская низ- менность»— все эти названия звучали для мальчишек, как загадочный шум лесов, как баюкающий плеск озерной волны, как задумчивый шорох ржаного поля. А Лух! Про эту речку мальчишки узнали, что протекает она среди тор- фяных болот, что русло ее поросло травой и тростником и что цвет воды в ней желтоватый. 408