b000002136

сынке, неся на руках что-то такое крохотное, что почти не было видно даже за ее узкой спиной. Если бы в эту минуту тучные стога стали бы рассту- паться перед ней, а сквозящие солнцем дубы склонили свои вершины, я, пожалуй, не увидел бы в этом чуда. ДЯДЯ ЛЕНЯ Случалось мне встречать бывалых людей, и смотришь — и свету он повидал и жил чуть не до ста лет, а знает всего лишь, что раныне «карасин» был копейка, а теперь рубль. У другого — любая история, даже про тот же «карасин», не- пременно с искоркой. Не просто, значит, что дороже стал, а надо при этом собеседника поддеть, чтобы не очень нос задирал. Была такая история и у бакенщика дяди Лени, только не про керосин, а про пиво. Разопреет после ухи какой-ни- будь начальственный гость из тех, что в изобилии набегают на бакен к свежей рыбе, и скажет: хорошо бы холодного пива потянуть и почему это, дескать, даже в городе его не стало вдоволь? А дядя Леня серьезно ответит: — Солод перестали сеять. Тот думает, и впрямь не слыхать, чтобы сеяли где-ни- будь. И смотрит без улыбки дураком. Была история и про Удалого — востроухую подвижную собачонку с хвостом кренделем. Сначала и истории-то не было, а просто каждый день за обедом начинался разговор с детьми: — Дурак твой Удалой, папа. Опять в деревню убежал. — Молод еще, учить надо. На другой день опять: — А все-таки, папа, твой Удалой дурак. — Молод. Учить надо. И давно уже минула скороопелая собачья молодость, а дядя Леня все выгораживает пса: — Молодой еще, учить надо. Но при этом глаза его смеются: вот, мол, в чем секрет вечной молодости. Эти смеющиеся глаза, эту искорку в поведении сохранил Дядя Леня до конца дней своих. 403