b000002136

век, откладывает своеобразный отпечаток на его характер. Даже глаза щурят по-разному волжане и дончаки, днепров- цы и уральцы, клязьмиицы и деснинцы. И если говорить о Клязьме, то я сказал бы, что она вплетает в характер чело- века какую-то лирико-меланхолическую жилку, начинаю- щую нежно вибрировать от соприкосновения с природой, даже в каком-нибудь отчаянном ковровском ушкуйнике, кому, как известно, сам черт не брат. Что тому виною? Мед- ленные рассветы в розовом тумане, ветреные полдни с гру- дами золотисто-синих облаков на горизонте, крик перепела во ржи бледным вечером июля или переливчатые звезды в черном провале августовского неба?.. Все эти чары есть, пожалуй, и у других рек, но есть, есть у каждой из них своя, одной ей свойственная сила, которую поди-ка разгадай и назови. О Клязьме, пересекающей Владимирскую область с за- пада на восток, я мог бы рассказывать бесконечно, потому что она пересекла и всю мою жизнь, но только в обратном направлении — от мальчишеских рыбалок на неприхотли- вую уклейку до заповедных мыслей на ее берегу в седой те- перь уже голове. Но впереди и без того о ней еще много, мно- го скажется попутно. МЕДУНИЦА Весна в самой зрелой своей поре: цветет медуница. В плену у водяного царя тоскует по ней новгородский гость Садко: Теперь, чай, и птица и всякая зверь У нас на земле веселится; Сквозь лист прошлогодний пробившись, теперь Синеет в лесу медуница. И такое это время, что не только пленного гостя ны- нешнего свободного человека точит червь. Ходит он взъеро- шенный, говорит невпопад и все норовит или дров на све- жем воздухе поколоть, или с женой поругаться. Счастливей тот, у кого в душе живет охотник. Тот хватает ружье, и по- минай как звали. Возвращается он успокоенный: бродяга в нем утолен, и опять в семье — мир, на душе покой, на ли- це— улыбка. Одним из таких дней и был тот день, когда сидели мы с Дядей Леней на обрубке бревнышка возле костра. А вскоре, 375