b000002136

Голос у нее был презрителен, насмешлив, и Глеба даже скорчило от нового приступа отвращения к себе. — Ничего я не боюсь,— зло сказал он.—Так только с языка сорвалось... Захочу — и жениться на тебе могу. Слышь, что ли? — Слышу,— вздохнула Санька и опять повернулась к нему.— Все вы так говорите... Утром, не заходя домой, Глеб ушел в луга. Там уже бле- стели косы, стрекотали косилки, ветер трепал рубахи пар- ней и яркие кофточки девушек. Глеб поддался общему рабочему азарту, косил, обедал вместе с косарями, но мысль о Саньке нет-нет да и царапала его, как острый коготок: «Говорил, женюсь... Ах, дурень пьяный! Привяжется теперь, быть сраму... Она баба отчаян- ная». Дома за ужином, когда он сидел над блюдом с кислыми щами, мать подошла к нему сзади и больно стукнула по за- тылку твердой, как доска, ладонью. — Где шлялся, ирод? — Не дерись, мать!— взвился Глеб.—А то, знаешь... — А то что, сынок? — спросила мать и еще раз ударила его по уху. Глеб заскрипёл зубами, сломал алюминиевую ложку и ушел в горницу. — У Саньки, ирод, ночлежил! — кричала в кухне мать глухой старой бабке.— Утром соседка Матвеевна пошла на колодец, а он и выкатывается от Саньки, как ясный месяц... — Ой! — обмирала бабка. — Да-а-а. Выкатывается — и бежка в луга. Домой-то, значит, совестно глаза показать, так он в луга... — Ой! — Да-а-а. Я разве худа ему желаю? Учение кончил, те- перь, значит, обрастай, как камень мхом, женись, бери де- вушку, станови свое хозяйство. А он— на тебе! Связался с... тьфу, прости господи! То-то она, язва, вертелась тут возле него всю неделю. Уж был бы отец жив, он бы за всем догля- дел, он бы ее наладил отседа. Ишь, язва, учуяла, где жаре- ным пахнет. Еще бы — парень ученый, видный. Авось, ду- мает, к рукам приберу... Мать рассказывала, бабка охала, а Глеб думал: «В самом деле! На кой черт она мне! Не по плечу дерево РУбит баба...» И на другой день уехал из Венца в Ульев. 363