b000002136

вывертом, ставил ногу, чтобы снег взвизгивал под подошвой на всю улицу: «хррыпуии...» В небе чуть побледнело, когда он пришел к больничной конюшне, ударил в дверь, обитую драной мешковиной, крик- нул на кашель и кряхтение за дверью: — Зотыч! Отчиняй! . Конюх вывалился из крутого, пахнущего сыромятной ебруей тепла сторожки, долго кашлял и стонал. — Покуда не закурю, буду вот эдак маяться,— пожало- вался он.— У тебя нет? — Нет, Зотыч. Сам стреляю,— засмеялся Никонов. Его волновал и радовал едкий запах махорки, сбруи и лошади, исходивший от конюха, хотелось самому управ- ляться со всеми этими хомутами, подпругами, дугами, че- ресседельниками, которыми так суетливо и неловко, как ему веегда казалось, тыкал, растопьірив локти, Зотыч, и в то же время было боязно принять на целый день в свое полное распоряжение лошадь и все ее санно-гужевое хозяйство. Ме- жду тем Зотыч закладывал в поскрипывающие сани мохна- тую понурую лошаденку —- вовсе не того литого начищен- ного, как сапог, до еизоватого блеска жеребца, в легких саночках с которым ездила по городу к больным до войны мать Никонова. — Где-то теперь Резвый...— сказал Никонов, зная, что воспоминания о жеребце всегда томительно-приятны Зо- тычу. И, как всегда, Зотыч, соединяя гордость своим любимцем с возможностью самого мрачного исхода его судьбы в это полное превратностью время, ответил: — Либо под командармом, либо на колбасу пущен. Кончив запрягать, он хлопнул лошаденку по крупу ру- кавицей. — Час добрый! Никонов сел в сани, на жиденькое сенцо, повозился, уса- живаясь поудобнее, и причмокнул. Лошаденка напряглась и, кланяясь мордой до самых колен своих, потянула. Недолгие сумерки ясного зимнего утра кончились. На при- городные пустыри с торчащими из-под снега кустиками бурой полыни лег желто-розовый отблеск восхода. Синела пробитая в глубоких сугробах дорога. Наста еще не было, и молодой легкий снег не сверкал, как это бывает к иеходу зимы, а весь тонко и чисто просвечивал до самых своих глу- бин. Будущее, хоть и тревожило Никонова своей опасной 323