b000002136

трованными и освеженными в какой-то чистейшей прохлад- ной влаге. Девушка молчит, не смотрит на Крылова и, приседая, рвет крупные ромашки. А когда с огромными буке- тами этих ромашек они возвращаются в город, за ними тя- нутся мальчишки окраинных улиц и нудными голосами ка- нючат цветочек. Крылов отделяёт от своего букета тонень- кий пучочек и дает мальчишкам — отвязались бы только, дьяволята! Но тут женщина в фартуке, в валяных головках на босу ногу, набирая у фонтанки воду, звонко кричит на всю улицу: «Чтобы девушка тебя по стольку-то любила, ка- щей жадный!» Все это вспоминалось Крылову непоследовательно, отры- вочно; в его сбивчивых мыслях ускользающе мелькали то назойливые мальчишки, то женщина у фонтанки, то платье девушки, широким кругом расстилавшееся по земле, когда она приседала, и только устойчивое ощущение затопленного солнцем леса опять и опять возвращало его к тому дню. Наконец боль так утомила Крылова, что он забылся в тя- желом, перемежающемся кошмарами сне. Потом и они оста- вили его. Был ли это глубокий, без сновидений сон или об- морок, Крылов не знал. Он очнулся на другой день и сразу понял, что именно другой день, потому что через зашторен- ное окно, выходившее. на восток, в упор светило яркое солнце. Чувствовалось, что там, за шторами, сквозившими каждой своей клеточкой, его так много, что ему тесно даже среди глубоких небес осени и хочется поскорей ворваться еще и сюда, в комнату. Крылов встал и отдернул шторы. И сейчас же в комнате все точно вспыхнуло: стекла нижних шкафов, блюдооб- разный плафон люстры, стакан с водой на тумбочке у кро- вати, наручные часы, чернильница, авторучки на письмен- ном столе — все так и брызнуло разноцветными осколками солнечного спектра. — Ух! — глубоко вздохнул Крылов. Ему показалось, что в комнате все еще мало света. «Надо попросить Домну вымыть стекла»,— подумал он и, выдер- нув из гнезда шпингалеты, распахнул еще не заклеенное к зиме окно. Медленной лавиной, окатывая Крылова с головы до ног, в комнату потек холодный утренний воздух. Далеко внизу на школьном дворе кричали дети, содомились в гольіх липах воробьи. Множество красных и зеленых крыш лежало перед окном, как-то особенно веселя своей пестротой. «Свет, воробьи, крыши... Все это — мне!» — радостно по- 320