b000002136

и на улицах раныне времени зажглись фонари. Если бы не клейкий запах молодого листа тополей, то можно было по- думать, что стоит сентябрь. Горчаков зашел в магазин, купил там лимонов, коробку конфет, пачку печенья и поехал в больницу. — Ну, как там Ганина? — спросил он дежурного врача. Тот узнал Горчакова, велел санитарке дать ему халат и сам проводил в палату к Марии Игнатьевне. В дверях Горчаков невольно остановился. Совсем недавно такая неутомимая, подвижная, с трепетным блеском в гла- зах, Ганина поразила его так внезапно одрябшим, пожелтев- шим лицом и каким-то новым выражением глаз —не то безучастно спокойным, не то глубоко и мудро задумчивым. И только голос был все тот же, со знакомой Машиной гру- стинкой. — Здравствуй, Николай Ильич,— сказала она.— Спасибо, что навестил. Часто мы с тобой, бывало, ругались, а ты не попомнил, значит, зла, пришел. Ну, хорошо. Садись. Горчаков придвинул ногой белую больничную табуретку и сел. — Я у твоих нынче был,— поспешил сообщить он.—Все живы, здоровы, шлют тебе поклоны и приветы. В воскре- сенье привезу к тебе ребят. Соскучилась, наверное? Ты, как говорится, болей на здоровье, ни о чем не беспокойся. Я там за всем догляжу. — Спасибо,— тихо сказала Ганина. Горчаков чувствовал, что говорит суетливо, неестест- венно, но остановиться никак не мог и продолжал сыпать словами, рассказывая Маше о ее семье, о колхозе, о район- ных делах. — А ты на меня не обижаешься, Николай Ильич? — вдруг перебила его Ганина. — За что, помилуй? — опешил Горчаков. — Ведь это я надоумила колхозников с, письмом в рай- ком обратиться. — Удружила! — прорвалось у Горчакова. — Ничего, Николай Ильич, знаю: коль занял ты место, то будешь работать на нем не за страх, а за совееть. Мне после себя надо оставить человека крепкого. Это перед каж- дым сопливым мальчонкой там мой последний долг. Так что уж прости, если по моей вине ты с насиженного меета со- рвался. 314