b000002136

лом, ушел, и там опять, как раныие, завозились, запищали мыши. Однажды вечером я надел сапоги и пошел через не под- сохший еще заливной луг в село. На берегу Зинаида уже до- жидалась катера, зябко охватив плечи голыми руками. Уви- дев меня, задичилась, вспыхнула, отвернулась. Весь день она возила на тачке кирпичный мусор — в избе переклады- вали печи,— потом, я видел, вместе с печником, отцом и братьями выпила чашку водки, и теперь усталость, возбуж- дение, должно быть, искали в ней хоть какой-то разрядки. А до прихода катера было еще долго. Я позвал ее с собой в село. — И вообще какого черта ты не уйдешь отсюда в село или в город? — спросил я. — Корова не доена, куда там! — сказала она осипшим, видимо, от долгого молчания голосом. Я махнул рукой и зашагал прочь. Село в этот час, когда работа уже окончена, а молодежь еще не вышла с гармонью, частушками и елецким на гу- лянье, было тихо, безлюдно и, как всякое владимирское село весной, по-праздничному пестрело свежекрашеными налич- никами. Горько пахли старые осыпающиеся черемухи. Еще издали в косых лучах солнца мне была видна зеленая крыша на доме Пояркова. Возле дома росли три болыние, лапастые ели; от них крыша как будто взяла еще какой-то особенно темный, густой оттенок зелени, и мне с тоскливой завистью захотелось опять пожить под такой крышей. 1962