b000002136

чать с того, что я поступила подло, кинув тебя в беде, что любовь моя оказалась непрочной, а сама я последней дря- нью из дряней. Так многие уже говорили. — Нет, этого я не скажу, хотя было время, когда я ду- мал так же. — Тогда что же ты скажешь? — Я знаю, крутить и вилять перед тобой не следует, ты любишь прямые объяснения... Саша!..— Соломин усилием воли унял мелко задрожавшую нижнюю губу.— Давай... ну, как это назвать?.. Будем опять жить вместе. Забудем все — и ты и я. — Мне это смешно, Иван,— спокойно и жестко сказала Александра. — Ей смешно! — не сдержавшись, с болью выкрикнул Соломин.— Ты напускаешь на себя это спокойствие. Тебе вовсе не смешно, а невыносимо тяжело и скверно! — Да нет же, уверяю тебя,— с какой-то насмешливой доброжелательностью сказала Александра.— Постарайся по- нять, что произошло. Я перестала любить тебя. И не посте- пенно, по схеме «с глаз долой — из сердца вон», а сразу — точно вышла из огня, новая и очищенная. Если бы тогда не конфисковали имущество, я бы уничтожила его, потому что срывала с себя все прошлое, как коросту. А от одной мысли о тебе содрогалась, точно схватила нечаянно паука. Поду- мать только! Ведь в то время, когда все мы на комбинате жили мечтами о болыной химии, когда дома мы с тобой ку- пали дочь и умилялись ее лепетом, ты делал какие-то махи- нации с пластикатовыми босоножками. Бо-со-нож-ка-ми! Фу, какая мерзость! В этом ответ и на все — почему я бросила тебя, почему снова вышла замуж и почему не могу вернуть- ся к тебе. Быть неискренней в чувствах и поступках я не могу. — Не я делал эти махинации,— угрюмо возразил Соло- мин,— я только покрывал. Сначала по простоте, которая, впрочем, хуже воровства, а уж когда коготок увяз, то из-за страха перед теми матерыми комбинаторами, с которыми сел. Меня, откровенно говоря, и не стоило держать там столь- ко лет, потому что один только суд сам по себе был для меня самым тяжелым наказанием и перевернул во мне все. Срок заключения уже не имел, по сути дела, никакого значения — год, два, десять... Ну, да разве распознаешь каждого! Я не в обиде. Он почувствовал, что оправдываться сейчас ни к чему, 297