b000002136

бак знакомым охотникам и при этом плакал, меня же толь- ко потрепал рассеянно по щеке, сказав: — Неужели нельзя было ввести для животных паек, хотя бы на кости с бойни! Папа тоже давно на фронте. Теперь в нашем доме лишь я да Чук. Когда я прихожу с комбината, он стаскивает с меня валенки, потому что сама я тут же валюсь от уста- лости на диван. Потом мы топим печь, смотрим на огонь и вспоминаем мирную жизнь, которую так легкомысленно не ценили...» Дом, печь, собака у огня... С каким острьім чувством бли- зости ко всему этому читал Соломин письма Александры, вспоминал и крепкий запах зверья, устоявшийся в доме, и биение огня в печи, и возле нее Александру в ее любимой позе — с поджатыми к подбородку коленями... После войны Чук не сразу узнал его. А он не сразу уз- нал рыжую долговязую девчонку, которая, оттолкнув баб- ку, Александру, Чука, первой бросилась к нему на перроне. — Будешь .жениться на своей собачнице? — с ехидством спрашивала она потом, встречая Соломина на улице. И хотя уже никогда болыпе не было ни охотника-дяди, ни собак и уже умер Чук, а она упрямо звала Александру собачницей, стараясь принизить ее в глазах Соломина. Чук умер от старости. Из просторных комнат, по кото- рым, стуча когтями, он бегал своей расхлябанной, кутячьей трусцой, его переселили в сарай, потому что в доме появи- лась маленькая дочь хозяев. Он целыми днями лежал, све- сив голову через йорог, и смотрел во двор. Шерсть на шее у него вылезла, глаза отцвели. Однажды Соломин понес ему миску с теплым молоком, но пес уже еле поднялс^, через силу вильнул по врожденной своей доброте и преданности хвостом, зашатался и упал на бок, судорожно вытягивая лапы. Была ранняя, сухая, солнечная осень, и, пока Соломин ходил в сарай за Чуком, в яму, которую он ему приготовил, нападали желтые листья вяза. Вместе с Александрой они молча засыпали яму холодным, искристо вспыхивающим на солнце песком и вернулись в дом. В этот день впервые за- топили печь. Поджав колени к подбородку, Александра смот- рела на огонь, потом чуть охрипшим от долгого молчания го- лосом спросила: — Грустно тебе? — Да,— признался Соломин. 294