b000002136

ком и бросил в таз, а потом его закопали в госпитальном дво- ре, у помойки. — Бррр...— сказал мальчик. Он сидел у отца на животе и осторожно держал его боль- шую темную руку с выпуклыми венами и несмываемой грязью в складках кожи. Мальчика давно занимала эта ис- тория с рукой, которую сначала ранили на войне, потом долго лечили в госпитале и все-таки отрезали ей палец. Он был вот здесь, на этом самом месте, шевелился, сгибался, сжимался вместе со всеми в кулак, и мальчик, силясь во- образить продолжение маленького гладкого бугорка, все на- стойчивей донимал кузнеца вопросами. — А он был такой же, как этот? — Точно такой же. — Тебе его жалко? — Еще бы! — А почему не вырастает новый? Почему зуб выраста- ет, палец — нет. — Ну, уж этого я не знаю, отстань. Аксютка опять долго рассматривал изуродованную кисть его руки, потом спросил: — А волоски на нем тоже были? Они лежали на тощем островке травы у забора, из-под которого лезла седая вонючая полынь, но оба привыкли к ее запаху и даже любили его. В нем жил сухой летний зной, звон кузнечиков, полуденная сонь — и без него лето было бы не летом. В этом запахе для них было даже что-то празд- ничное, потому что хозяйка дома — жена, мать — каждое воскресенье мела вепрыснутый пол свежим полынным вени- ком, потом вся семья садилась за стол, ела огромную куле- бяку с капустой, а кузнец удостаивался к тому же стакана или даже двух водки. — Ну-ка, Аксен Федорыч, узнай, как там у матери де- ла,— сказал кузнец и поднял сына, чтобы снять его с себя, но вдруг охнул, сел и удивленно оглянулся по сторонам. — Ух, как старую царапину засаднило! — сказал он. Потом встал и пошел к дому, держась за грудь, но на крыльце остановился, подождал Аксютку, и в кухню они вошли рядом — большой, сутуловатый, с густым серебром в волосах, и маленький, босой, в полинявшей майке, заправ- ленной в синие штанишки. Кузнец шел и морщился. — Что-то старую царапину засаднило,— опять сказал он. 18 С. Никитин 273