b000002136

чайно взметенная ветром, и, ради бога, не будь мещанином, не марай чистый лик народа собой, как болячкой, посты- дись! Недаром же только лучшее почитал он делом на- родным... Вот я и пишу сейчас о том, как человек приходит к сознанию своей множественности, своей общности с на- родом, приходит через лучшие дела своей жизни. — Милый,— сказал я ему,— зачем вы женитесь на моей дочери? Зачем? Я русский. Мой папа, немецкий колбасник Фердинанд Тролль, обрусел в русских пйвных, женился на русской бабе из Рязани, и во мне уже не осталось ничего не- мецкого, кроме фамилии. А эти две — они и не русские, и не немецкие, и не французские, и не индийские. Они выросли не на земле, а на асфальте. Спросите их — что для них ро- дина. Они не сумеют вам ответить. Иногда за словом стоит только образ: например, «кирпич» — и представляешь себе оранжевый кусок глины. Но есть слова, за которыми таится чувство: «мать», «жена», «ребенок». Лицо их видишьужепо- сле того, как чувство тронуло вас. Таково же слово «родина». Если за ним не следует движение души, то есть чувство, то и родины нет, а только местность. Вот и у них только мест- ность. И ваша литература, и моя наука имеют для них зна- чение лишь постольку, поскольку могут обеспечить их жиз- ненный комфорт. Ведь эти две бабы твердо убеждены, что всю жизнь я вдыхал в лабораториях яды только для того, чтобы они шикарно одевались, катались на машинах и уез- жали отдыхать от Рижского взморья в Крым. Они убеждены, что и вы будете изнурять бессонными ночами ваш мозг ис- ключительно для того же самого... Володенька, милый, не женитесь на ней! — Что ж поделаешь, если я люблю ее,— беспомощно пробормотал Владимир Андреевич. Мы долго говорили еще и про народ, и про родину, и я все колесил вокруг да около, не решаясь сказать Владимиру Андреевичу, что моя дочь вовсе и не любит его, как ему, может быть, кажется, что любит она того, в красных нос- ках, что до сих пор звонит ему по телефону, встречается с ним в Москве и потом шепчется об этом со своей матерью. Наверно, надо было так и сказать Владимиру Андреевичу, но сознание того, что передавать случайно подслушанный разговор подло, удерживало меня, и я не сказал. И вот теперь, сидя в шезлонге, я смотрю, как Инга и Вла- димир Андреевич играют в теннис. Оба молодые, стройные, ловкие, они бегают по площадке, и, глядя на них, я думаю, 268