b000002136

появилась в доме пестрая банда Аликов, Эдиков, Эриков с джазовыми пластинками, и моя Машенька стала говорить со мной примерно так: — Старик! Тебе не нужно полнеть. Толстая рожа — харя обывателя. Смуглота, тени под глазами, блестящий взгляд — вот что современно, дорогой мой. А однажды, войдя неожиданно в комнату, я слышал, как она сказала молодому человеку в красных носках: — Оба мы свободные, вольные, ни к чему не привязан- ные. Давай возьмем нашу машину и будем носиться по до- рогам. А потом Алики и Эдики исчезли — кончили школу, и одни, по слухам, поступили в институты, другие стали ра- ботать, третьи служили в армии. А в доме у нас стали по- являться какие-то подержанные личности, которые много ели, много курили и еще болыне болтали. Помню, однажды в комнату вкатился маленький лысеющий крепыш, огля- делся, засмеялся и сказал Инге: — В салончик играете, мадонна? И это действительно было время, когда она тащила в дом без разбора всех, кто мог пошло поболтать или амикошонски посплетничать об искусстве. — Видели вы,— распинался со страстным придыханием немолодой уже человек в голубом костюме,— видели вы, как в неверном свете утра пепельницу переполняют окурки си- гарет, кроваво перепачканные губной помадой? — Ах, как много у нас литературы от литературы, осо- бенно в стихах,— ломалась очень миленькая девица с на- крашенным ротиком. А в углу кто-то волосатый, в перхоти, орал так, что то- ненько звенела хрустальная ваза на серванте: — Фе! Ну что вы щекочете меня бородой Льва Толсто- го! Лев Толстой часто дразнил окружающих своими выска- зываниями, как Афанасий Иванович Пульхерию Ивановну: «Возьму ружье, саблю, казацкую пику и пойду воевать с турками...» — Прозу-то нынче, братцы, стали из фанеры выпили- вать: и плоско, и сухо, и дешево,— прожевывая сардинку, чзрекал некто с круглым животиком, отличавшийся умением сказать что-нибудь такое, что превращало весь предыдущий спор в галиматью. Удавалось это ему потому, что споры эти были кипят- ком, который ничего не варил. Спорили люди, ничего сами 263