b000002136

Однажды я спустился в закусочную обедать, и у самого входа меня вдруг поразило что-то необыкновенно знакомое. Я еще раз оглядел ядовито-яркую вывеску «Холодные и го- рячие закуски, вина, водка», обледенелое крыльцо, запоро- шенных снегом лошадей у коновязи и вдруг узнал рослую мохнатую кобылку Кандыбина. Самого лесника я нашел в закусочной. Не снимая полу- шубка, чуть хмельной и веселый, он доедал макароны, обильно политые маслом. — Бери макароны,— посоветовал он мне.— Важнецкая еда. Я стал расспрашивать об Ульяне, о детях и когда спро- сил про Аню, он вдруг смутился и потускнел. — А она тут, в городе,— сказал он нехотя, — Где же? — В школе учится, на ткачиху. — А конюх? —поинтересовался я. — Конюх того...— Кандыбин смутился еще болыне и, по- тупясь, стал сковыривать вилкой застывшие на клеенке капли масла.— Не вышло с конюхом. — Почему же? — Да как тебе сказать? У нас и пропой был. А потом как-то поехали мы с Аней в город, заосенело уже, грачи стаями по стерне прыгают, паутинка летит. А она, Аня, зна- чит, сидит в телеге и, вижу, плачет. Да пропади ты, думаю, пропадом. Черт с ним и с конюхом! Отвез ее в город, иди, говорю, на фабрику, определяйся, как можешь... Уж баба-то меня потом точила! Ну, чисто ржа! —Он помолчал и, опять пуская в ход вилку, прибавил: — Ты только не подумай, что он нами побрезговал. Мы сами не схотели. И я понял причину его смущения. Ни деревенская родня, ни соседние лесники, должно быть, не верили, что он сам отказался от такого выгодного жениха. «Лось — он лось»,— вспомнились мне почему-то слова Кандыбина. И, кажется, только тогда я окончательно поверил ему в том, что одно дело для него — дрова, швырок, а другое — живой лось. После обеда он поехал к Ане в общежитие. Присев на край саней, я проводил его до фабричных корпусов. К нему уже вернулся прежний, немного бесшабашный вид, и, сбив на затылок шапку с торчащими в стороны ушами, он весело говорил мне: 244