b000002136

сторожки дрожащие блики, и от этого сторожка казалась прибранной к какому-то празднику. За обедом все сидели тихо, с добрыми улыбками, и слова лесника прозвучали тогда особенно неприятно. — А что, Федя,— спросил я его, когда мы вышли после обеда на крыльцо,— убивал ты лося? — Лося? — щурясь на озеро, переспросил он.— Нет, не приходилось. — Ты не бойся, я ведь никому не скажу. — А чего мне бояться? Уж коли пускаю я дровишки налево, так об этом все знают. Пожалуй, суди меня! — ус- мехнулся он.— Вот они. Мал мала меныне. Куда они де- нутся? — Ну, дровишки пускаешь, а почему лося не трога- ешь? — допытывался я. — Дрова-то ведь дрова,— словно оправдывая передо мной свою слабость, смущенно засмеялся Кандыбин,— а лось — он лось. В то лето на кордоне появился, наконец, первый жених. Он был из того самого села, где Аня кончила семилетку,— колхозный конюх, мужчина уже не молодой, но видный, с матерой проседью в смоляных волосах и не по-деревенски бледным, тонким лицом. Сватовство он повел солидно и обстоятельно. Поговорил сначала с Кандыбиным, с Ульяной, потом, так же обстоя- тельно, изложил Ане свои условия: он хотя и вдовец, но лет ему только тридцать шесть, пьет восемь раз в году —по болыним праздникам, живет с мамашей, имеет крепкое хо- зяйство, приличный заработок на трудодни и знает, кроме того, два ремесла: портняжное и скорняжное. — Ну, доченька, что скажешь? — спросила Ульяна. Разговор происходил поздно вечером, но в сторожке ни- кто не спал. Ульяна стояла, прислонившись к печке и сло- жив под грудью болыние мускулистые руки, сам Канды- бин, как бы безучастно, поклевывал со сковороды вилкой грибочки, а из-за ситцевой занавески, закрывавшей огром- ную деревянную кровать, выглядывали любопытные мор- дочки младших сестер. Я вышел. Озеро уже курилось туманом, и за его лохма- той шевелящейся пеленой жили какие-то звуки: что-то тихо булькало, скрипело и посвистывало. Слабо-слабо донесся паровозный гудок. Железная дорога была далеко, километ- рах в пятнадцати, а этот отголосок болыного мира еще яснее 242