b000002136

жить с тем не могу, а во мне вот хоть бы какая-нибудь струночка дрогнула — ни. Все мертво, как в сухой глине. — За сорок-то семь тысяч можно простить,— не слушая его, ответил Сергиян Герасиму. — Дались вам эти тысячи,— с презрением сказал Матвей.— Я ей советовал — отдай, говорю, деньги назад и уходи на все четыре стороны, коль невмоготу стало. Не одю- жит. Уйти — уйдет, а деньги не отдаст, не превозможет свою подлую натуру. — Зря ты, парень, артачишься,— серьезно, по-отечески сказал Сергиян.— Сорок семь тысяч да еще такая баба в придачу! — Да-а, кусок...— мечтательно протянул Герасим. Матвей глядел куда-то поверх их голов, туда, где ки- пели под ветром занимавшиеся листвой кусты, и тихо, за- думчиво сказал: — Расплююсь я с вами. Поставим мост —и расплююсь... Начисто! Никак я не могу этой самой жадности выносить. — Это ты какой же оборот даешь? — угрожающе спро- сил Герасим. — А такой, что не могу —и все. — Нет уж, доложи нам, ежели ты таким словом замах- нулся! — стараясь придать своему голосу начальническую строгость, крикнул Сергиян. Матвей уперся в него долгим, тяжелым взглядом. — Вы, папаша, шли бы, право, под шалаш,— сказал он наконец с недоброй угрюмостью.— Ведь уж ни тяжело под- нять, ни крепко ударить... Иди, иди, старичок, не бойся! Я на твою долю ие замахнусь. — Ишь ты, перец! — удивился Сергиян. Они долго и враждебно молчали, потом — сначала Матвей, за ним Герасим, а потом и Сергиян,—плюнув по обычаю в ладонь, принялись за работу. «Тёп, тёп»,— опять стучали над речкой топоры. С весеннего неба сыпали свой радостный звон жаво- ронки. Сергиян вскоре размяк, уселся на торце сваи и, погру- жаясь в дремоту, пробормотал со вздохом: — Сорок семь тысяч —шутка!.. 1960