b000002136

— Как не знать! На что ж тебе хромая баба-то? — про- стодушно изумился сторож. — А что мне — призы на ней брать, что ли,— усмех- нулся Сорокин. Он закрыл глаза и вспомнил, как лет десять назад впер- вые увидел Людмилу Петровну на станции. Ничто не мо- жет нагнать на человека тоску с болыним успехом, чем вид наших маленьких вокзалов, выкрашенных в какой-то гли- няный цвет, с их оцинкованными баками для питья, ста- рыми плакатами ко Дню железнодорожника, с окошечком кассы, заделанным решеткой тюремной надежности. И лицо Людмилы Петровны — болынеглазое, бледное лицо — выра- жало именно эту тоску, сиротскую заброшенность, когда она сидела посреди грязного зальчика на своем чемодане. Потом, в машине, куда набились председатель, фельдшер, его жена, корреспондент из районной газеты, Сорокин все глядел на нее и думал: «Ну в чем будет здесь твое счастье? Хиленькая ты, не- красивая, одинокая...» А его жена, со свойственной этой бабище нетактично- стью, спросила: — Ногу-то тебе где покалечило? И Людмила Петровна, заставив фелЬдшера еще болыне пожалеть ее, тихо ответила: — При бомбежке, в детстве. Но к концу пути она освоилась, стала смело зыркать на всех своими глазищами и все расспрашивала председателя о колхозе, о парниках, о библиотеке и даже спросила, есть ли в клубе рояль. «На черта ей рояль?» — думал фельдшер, с любопыт- ством вглядываясь в ее прозрачное, маленькое, как у белки, лицо. Потом он узнал, что она отлично играет на этом инстру- менте. Рояля в клубе не было, но он был в школе, и Люд- мила Петровна часто играла там по вечерам, когда конча- лись занятия. Ее слушали и дети, и учителя, и уборщицы. Приходил слушать и фельдшер. А потом долго не мог ус- нуть, слонялся в лунную ночь туда-сюда под окнами своей избы и скрипел на морозе валенками. Людмила Петровна легко и быстро прижилась в селе; председатель выделил ей с конного двора лошадь, которую она назвала Сиреныо, и целыми днями тряслась в легкой плетушке по огуречным полям, протяжно покрикивая: 219