b000002136

сколько дней, обсуждая тот же вопрос с Килограммычем, сказал: — От жадности. И потом, не желая никак объяснить свои странные слова, долго глядел в окно на толстую мартовскую сосульку, исте- кавшую прозрачными слезами. 2 Вместе с женой избу фельдшера покинул привычный запах парного молока, печеного хлеба, анисовых яблок, и сразу появилось много лишних вещей, которым фельдшер не мог найти применения, и дел, которые при жене, каза- лось, делались сами собой. Да и вся его жизнь, на взгляд односельчан, пошла как-то набекрень. Он почти безвоз- мездно, за литр молока в день, отдал свою корову на кол- хозную ферму, перерезал всех кур, продал овец и на выру- ченные деньги купил радиоприемник, и в пыльной, запах- шей мышами избе его стала играть тихая, красивая музыка. — Напрасно ты, Матвей Ильич, хозяйство рушишь,— пенял ему в дружеской беседе Килограммыч.— А надо тебе, голубчик, погодя приличное время, опять жениться, потому что без женщины любой дом — сарай, да и сам запсеешь. — А я и женюсь, не спеши,— спокойно возразил ему на это фельдшер.— Ведь я не парень с гармонью. В пятьде- сят-то не скоро женишься. Ну, а хозяйство — им я сейчас заниматься не могу. Я двадцать семь лет с женой каждый день только о хозяйстве и говорил, облызло оно сверх вся- кой меры. С тех пор прошло два года; Сорокин не «запсел», как предрекал ему Килограммыч, а наоборот — помолодцевел: подстриг усы, купил соломенную шляпу и стал ходить на вызовы пешком, говоря, что это полезно для здоровья. Как-то шел он из дальней Деревни от роженицы, прилег под стогом и нечаянно заснул, сморенный жарой и устало- стью. Когда солнце, обойдя вокруг стога, осветило и при- пекло спящего фельдшера, он заметался, тихо вскрикнул и сел, озираясь по сторонам. Звенящая сушь стояла над лугами. Воздух плавился, плыл, и казалось, что земля источает какое-то мглистое ис- парение, поволакивая дальний Горизонт сиреневой дымкой. «Жара, жара...— думал фельдшер, нащупывая рукой 216