b000002136

ный ты, хватачий. Доишь лес, как корову. И все болыне да больше тебе надо. А ведь всего-то не ухватишь — рук не достанет. Так и изойдешь завистью. — Что-то не пойму я тебя, баба,—-сурово и подозри- тельно сказал Аверкий, косясь на нее. — Ну, ин ладно,— вздохнула Настасья. — Баба — баба и есть,— усмехался и качал головой Аверкий.— Не можешь ты своим куриным' умом сообра- зить, что на кордоне — оклад, потом — земля, покос, дрова. А в колхозе много ли ты заработаешь? Ну, скажи, ежели уж учить взялась, много? Настасья молчала. Война подточила колхоз, и вот уже третий год подряд на трудодень выпадало лишь немного картошки да горсточка проса. Нечем ей было крыть веские доводы Аверкия. И в тот же день, спрятавшись ото всех на погребице, припав лбом к холодному косяку, Настасья плакала, по- чуяв, что надеждам ее не сбыться никогда. По чернотропу Аверкий уже переехал на кордон и лишь изредка стал наведываться в село за какой-нибудь надобно- стью. Так и раскололась их жизнь — словно полевая торная дорожка разбежалась на две. 4 Усте шел восемнадцатый год. В непутевого деда Дениса была она смугла лицом, черна волосом и как-то по-цыган- ски загадочна нравом. — Ты почему молчком живешь? — приставал к ней Аверкий.— О чем думаешь-то? Ну и дитятко уродилось! Слова у нее не дощупаешься. Устя в ответ только чуть приподымала густые широкие брови, но зеленовато-серые глаза ее всегда смотрели оди- наково: задумчиво, горячо и потаенно. — Ну, чего ты пристал к ней! Девка как девка. Не хуже других,— вступалась за дочь Настасья. И Аверкий, утративший с годами властную твердость хозяина дома и главы семьи, только ворчал на этот негю- чтительный окрик: — Замуж ее пора, гладкую... К дочери он относился с тем презрением, которое всегда 207