b000002136

Дочь назвали Устей. Когда в сорок первом году Аверкия взяли на фронт, ей было семь лет. Без хозяина кордон осиротел. Все настойчивее маяла Настасью лесная тоска по людному месту, по соседу и даже просто по вспаханному полю, откуда видны огни деревень и слышен запах печного дымка. Часто просыпалась она по ночам и, обняв худенькое тельце дочери, принималась пла- кать. — Мам,— окликала ее спросонок Устя.— Ружье-то у тебя заряжено? — Чего? — Ружье-то, мол, заряжено? — Экая ты! Как же не заряжено-то? Спи! — отвечала Настасья, скрывая от дочери слезы. А когда наступила осень и ноябрьский ветер насквозь просвистал голые осинники, когда из серого облачного му- тива на лес, на свинцовую речку посыпалась колючая крупа, ей стало совсем невмоготу. По первопутку, забрав весь скарб и скотину, она уехала к матери в село Токовец. 2 Пока Настасья жила на кордоне вдали от людей, она как-то не ощущала размеров и трагической сущности бед- ствия, свалившегося на их головы. Аверкия она проводила на войну легко. По дороге в город Устя — веселая, звон- кая — забегала все время вперед, возвращалась то с цвет- ком, то с кузнечиком, то с бледной поганкой; Аверкий, смеясь, ерошил своей огромной пятерней ее волосы, и —в который уж раз! — давал Настасье последние наставления по хозяйству. — Телку ты, пожалуй, мясом продай,— говорил он, и Настасья согласно кивала, держась обеими руками за ру- кав его нанкового пиджака.—А корову пуще глаза бе- реги,—продолжал Аверкий.— Такую корову —не дай бог прогрудеет или еще что —не скоро заживешь. Магазин, а не корова. Овец не нарушай. Утки... этих нарушь, бестол- ковая птица, прожорливая. А курей оставь. На зиму их в избу возьми, ежели морозы жать начнут — поняла? — Неуж к зиме-то не придешь, Ильич? — спросила На- стасья. 200