b000002136

кряжистыми, большерукими и по-медвежьи сутулыми. Зато вокруг кордона, как непреложное свидетельство их нелегкой победы над лесом, легли клинышки посевов, ого- родов, покосцев, и завозилась в хозяйственных пристрой- ках сытая скотина. Как-то зимой Аверкий увидел чужие, настойчиво пет- ляющие близ кордона следы, а через день наткнулся в лесу на двоих, в полушубках, с наганами на боку. — Лесник? — коротко спросил один. — А вы кто? Те не ответили и быстро ушли в лес, но утром Аверкий опять нашел их свежие следы у самого кордона. «Нюхают чего-то, ищейки»,— думал он. Вечером, когда по крыше белыми крыльями шуршала метель, когда под окном дымился на ветру гребень сугроба и одичавший в лесу, трусливый и вероломный пес по кличке Шельма протяжно выл у соломенного омета, кто-то тихо поскреб в окно сторожки. Аверкий дохнул на стекло, потер его рукавом и отшатнулся. Из перепутанных волос, из свалявшейся щетины глянули на него зеленые, с жел- тым крапом лыковские глаза. Аверкий вышел на крыльцо. — Братуха, христа ради...— кинулся к нему брат Ти- хон.— Кору жрал... — Чего нашкодил? — угрюмо спросил Аверкий, вспом- нив тех двоих с наганами. — Хлеба дай!.. Сидя на полу у печки и давясь черствым хлебом, Тихон рассказал, что Лыковых раскулачили. — И все? — помолчав, спросил Аверкий. — Данилку Фомина, председателя, мы с папаней уко- кали... вилами... ночью. , — А папаня где ж? — Данилка, пес... Из нагана пальнуть успел... Остался папаня. Аверкий долго гладил ладонью крышку стола, словно пробовал ее на оструг, потом решительно встал и снял со стены сыромятные вожжи. На всю жизнь запомнил он, как вился у него под колен- кой Тихон, как ругался, плакал, стукался головой об пол ,, а потом, уже связанный, напрягся весь и плюнул ему под ноги. — Не балуй, браток, не балуй,— почти ласково говорил 198