b000002136

Эх, миленок, черные очи, Погоди меня ласкать! Очень светлы стали ночи — Могут люди увидать. — Ну? — спросил Репкин, когда докурили. Анчуткин кашлянул. Потом опять долго молчал, расти- рая в пальцах скользкий листок подорожника, понюхал его, бросил и сказал: — Ты уж, Григорий Иваныч, через свое самолюбие перешагни. Сходи сам к Сашке Раздольнову. — Постой! — удивился Репкин.—Ничего не понимаю. Это кто ж такой? — Сашка-то? И Анчуткин — не великий мастак говорить — рассказал, как умел, про Сашку. — Сходи уж, Григорий Иваныч,— закончил он.— Это, знаешь, как-то того... когда сам председатель придет и на работу попросит. Сашка, он сразу на вершок вырастет. Я его знаю. — Что ж, работы в колхозе нет, что ли? — согласился Репкин.— Будет твой Сашка жеребят пасти? — Можно и жеребят, все одно. Только уж ты сам к нему. С подходцем, знаешь... Так я в надежде, Григорий Иваныч? — Будь,— заверил его Репкин. Они попрощались. Дома Репкин достал свою записную книжку, занес в нее двенадцатый пункт и жирной дугой соединил его с третьим. Новый день должен был начаться через три часа. А Коля Анчуткин между тем шагал, сворачивая из про- гона в прогон, по улицам села, а кругом в садах и огородах, надсаждаясь, пилили, звенели, трещали, свиристели, цо- кали кузнечики. Почти у каждого крыльца при Колином приблйжении чуть отстранялись друг от друга две расплыв- чатые тени и снова соединялись, едва он проходил мимо. Но вот и незанятое крыльцо. Коля оглянулся по сторо- нам. Все было покрыто зернистым налетом росы и сказочно блестело под месяцем. Блестела дорога, уходящая в поле, блестели березовые прясла, блестело старое, выброшенное за ненадобностью ведро, и куча свежей щепы, и куст бу- зины, и кривая скворечня Феди-черта — все лучилось тон- кими иглами синего света... Бедовый запах сена ударил Коле в голову. Он тихо кашлянул, и этот знак вызвал из 13 С. Никитин 193